А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Актриса и милиционер (авторский сборник)" (страница 30)

   – С чего начинал – к тому вернется, – ядовито сказала свекровь. – Набегался…
   – А чего бы вам тоже не съехаться на старости лет? – сказала Дашка. – Теперь модно жениться на первых женах.
   Свекровь в упор посмотрела на Нину.
   Странный это был взгляд. Взгляд сочувствующей женщины, а не заинтересованной в благополучии сына матери. А так как Нина была сбита с ног новостью (хотя, собственно, почему? Ушел же Женька от нее, почему бы не уйти от другой?), то ей требовалась «нейтральная среда для концентрации», и она упрекнула свекровь, что, мол, нечего по-жлобски подливать кипяток в старую заварку, а надо заварить свежий чай. Плохо сказала, склочно. Дашка внимательно посмотрела на одну, на другую, вздохнула горестно и, как мудрая женщина, сменила тему.
   – Вадима Петровича тут встретила. Он квартиру получил в шиковом районе. Даже поглупел от радости.
   – Это ему нетрудно, – ответила Нина.
   – Мама! – возмутилась Дашка. – Если я что помню из школы, то лишь его уроки… Ты всегда к нему была несправедлива.
   А может, и была? Нельзя снять это со счетов.
   В девятом Дашка пошла в новую школу. Уже через несколько дней Нина стала замечать, что та ходит будто на цыпочках. Такое ощущение, что ей низко на собственных ногах, и каблуков недостаточно, и надо подняться вверх, потому что самое главное и интересное над нами всеми и за нами всеми. Она перестала скандалить по каждому поводу, как было раньше. Но не оттого, что стала почему-то лучше, просто у нее появился другой угол обзора и все они в этот обзор не попадали.
   Выяснилось. У них особое преподавание литературы. Нина сказала свекрови: «Восприятие слова через шкуру. Как погоды: тепло-холодно, тепло-холодно… Посмотрим, как она напишет сочинение».
   Дарья написала прекрасное сочинение. В нем не было ни одного казенного слова, и тем не менее все было правильно. «Он фокусник», – подумала Нина об учителе и решила пойти к нему на урок послушать.
   – Пустите? – спросила она его. – Коллегу?
   – В общем… – как-то вяло ответил он. – Я этого не люблю…
   – Да что вы! – сказала Нина. – Я же не инспектор. Я буду тихо и скромно…
   – Ну ежели скромно… – засмеялся он.
   Очень странный был урок. Для себя Нина определила: «обочинный». Они все ходили вокруг зафлажкованного, огороженного романа «Отцы и дети», и он их не пускал внутрь. В то время, когда всеми исповедовалась глубинность, художественная подробность. Эти же на уроке бродили вокруг, а учитель только намекал, что там, за флажками. И даже привирал, чтобы завлечь. «Что за чушь! – думала Нина. – Сплошные фиги в кармане, детективные приемы». «Вы знаете, как поступил Базаров? Он поступил удивительно! Он…» И пошел разговор о дуэли. Не об этой конкретной, между Базаровым и Павлом Петровичем, а о дуэли вообще, о кодексе чести. В связи же с Базаровым – целая лекция о состоянии медицины того времени, о детской смертности, о кладбищах… И без всякого перехода – о могиле самого Базарова. И под финал урока: «Неужели любовь не всесильна? Как вы думаете?»
   Нина сказала:
   – Не поняла… Вы все минули… Все существо… Все сердце…
   – К сердцу надо идти самому! – закричал учитель. – Сердце – не место для экскурсий!
   – Да! Но путь… Начертите путь… В чем суть учения? В объяснении дороги или нет?
   – Нет! – кричал этот нервный Вадим Петрович. – Суть в пробуждении! Образование – это просыпание спящей души… И делать это надо осторожно, чтоб захотелось проснуться, захотелось перейти от незнания к знанию. Ошеломите человека сразу – и у него голова заболит…
   Дома Нина застала Дашку за листанием романа. Она что-то в нем выискивала. И так все время – все книжки или с конца в начало, или с середины, набеги какие-то, а не чтение… И вот поди ж ты: это она запомнила.
   Когда Дашка ушла, Нина все время возвращалась к тому, что Евгений разводится, начинала волноваться, но тут же отмечала, что мысль, которая не дает ей покоя, с этим не связана. Какая-то почти посторонняя, но саднящая мысль…
   Она сплюнула от отчаяния, что не может вспомнить, и тут же вспомнила: этот учитель, будь он неладен, переехал на новую квартиру, а это как раз тот адрес, что нашла она в сумочке у Куни.
   Зачем он приходил к ней, этот Сергей Никифорович Плетнев? А вдруг это был ответный визит, а баламутка Алена не сказала ему по-человечески, ни где Куня, ни когда приедет.
   Непременно надо ему сообщить. Непременно…
   На другой день на работе Нина узнала телефон Плетнева. Позвонила. Он ответил. Сам. Ничего не понял. Куда он ходил? Что спрашивал? Никуда не ходил и ничего не спрашивал. Куня? Ах, Куня… Конечно, помнит… Ну и что? Собственно, вы кто и чего хотите?
   – Я хотела бы с вами встретиться, – неожиданно сказала Нина.
   – Зачем? – не понял Плетнев.
   – Не знаю, – ответила Нина. – Сама не знаю… извините…
   В трубке засмеялись.
   – Мне ваша искренность мила, – ответили ей. – С пяти до шести я гуляю с собакой. – Он назвал сквер.
   Дальше пошла чушь. Нина позвонила Дашке и сказала, что хочет одолжить у нее Капрала. Она идет на свидание.
   – Тоже мне, дама с собачкой! – съехидничала Дашка.
   Пришлось везти Капрала в такси, такая безумная была вся эта затея.
   Нет, он не был похож на человека, описанного Аленой. Он не был солидным, этот С. Н. Плетнев. Он был усохший, очень пожилой, в общем, старый человек с собакой, которая все время его тянула куда-то, дергала, и он дергался на поводке как-то безвольно и покорно. Он, как бы это сказать, соответствовал Куниному рассказу, но не соответствовал собственному адресу. Такие старики бродят на Чистых или Патриарших прудах, они – типичные жильцы старых московских коммуналок, а не престижных башен.
   Собаки сочувственно обнюхивали друг друга…
   – Видите ли, – начала Нина. – Куня тяжело болела. Потом уехала к родным. Когда мне сказали, что кто-то к ней приходил, я подумала, что это вы и так далее…
   – Почему? – не понял старик.
   – Ну потому… что вы и Куня… Ну не чужие же вы…
   – Абсолютно чужие. Вы не знаете то время. Разорванное, голодное, больное… Она тогда очень поддержала меня…
   – Этого мало? – спросила Нина.
   – И много, и ничего, – ответил старик. – В экстремальных ситуациях помощь, даже если она оказывается одному, всегда обоюдная. У меня зажили фурункулы на спине, а у нее отогрелась душа. Миллионы таких историй. Они естественны и коротки. Если хотите, в их непродолжительности весь смысл… Ибо помогали друг другу люди настолько разные, что в других, человеческих, ситуациях они бы на разные стороны улицы переходили, а война – и все уже иначе. На глоток воды, на щепотку табака, на пять минут тепла не нужно узнавать, кто ты и что ты… Универсальный контакт войны…
   – Вы говорите чушь, – возмутилась Нина. – Сколько людей помнят эти глотки, эти щепотки… Мне даже неудобно вам это говорить.
   – А сколько забыли? Ну конечно, многие помнят, ну конечно, это свято. Но не идеализируйте вы это, Бога ради. Я не мог вернуться к Куне… Никогда… Я благодарен ей, как благодарен учителю, выучившему меня грамоте. Но не стал бы я его искать… Потому что вдруг выяснилось бы, что это темный, ограниченный человек в несвежей рубашке, и наложилась бы эта несвежесть на мою благодарность за грамоту, и как знать – раздавила бы благодарность… Что, наверное, было бы дурно.
   – А вы не думали никогда, вдруг ей могла понадобиться ваша помощь?
   – Простите. Не думал. Началась другая жизнь. Совсем другая… Теперь вот идет третья… Говорите, она болела?
   – Да, у нее был криз.
   – У меня жена умерла от инсульта. Пироги пекла и умерла…
   – А как ваши дети?
   – Все в порядке. С профессией, квартирой, машиной…
   – Вы с ними живете?
   – Ну зачем же? Я счастливый. У меня молодая жена. Удивительная женщина. У меня сын-мальчишка, что обязывает меня жить непременно долго.
   – Простите меня… Но вы совсем, совсем не любили Куню?
   – Я же вам все сказал. Это были фурункулы войны. Смотрите, наши собаки поняли друг друга. А ведь моя Джеська с норовом… Он у вас обольститель.
   Он ушел, сухонький старик с железной логикой.
   У Нины было ощущение человека, которому ручным стежком предстоит обметать простыню величиной с футбольное поле. Нелепый, потому что каторжный труд. Или наоборот? Каторжный, потому что нелепый? Нина знает, как растут слова. У них нет корней. Нет конца и не найдешь начала. Спутанный клубок упругой, живой, кровящей нити. Клубок червей…

   Утром Нина проснулась от скрипа двери. В проеме стояла свекровь. Нина уже много лет видела ее по утрам только в тренировочном костюме, поэтому такая вот – непричесанная, в халате, старых войлочных шлепанцах, ночной рубашке в легкомысленных цветочках, что торчала внизу, – свекровь испугала ее.
   – Что случилось? – воскликнула Нина.
   – Тебе Евгений не звонил? – спросила свекровь, усаживаясь на краешек дивана.
   – Нет, а что?
   – А то… – ответила свекровь. – Я позвонила ему домой, а его бывшая жена попросила меня никогда больше не звонить. Он уже там не живет. На работе же сказали – болен. Где он может быть болен? Если мать об этом не знает…
   – Ну, дорогая моя, – засмеялась Нина. – Вы совсем не знаете сына. Значит, у него все в порядке. Значит, новая женщина ставит ему горчичники или что там еще…
   – Все-таки он не такая дрянь, как ты думаешь, – проворчала свекровь. – У него никого нет, я это чувствую. И боюсь за него. Кому можно еще позвонить?
   – Понятия не имею, – ответила Нина. Одеваясь, она уже не сердилась на свекровь. При чем тут она? То, что Женька приходил последнее время, – только нарушение правил. Сейчас стало понятно: они заполняли пустоту в его жизни между двумя, простите, бабами. Сейчас он где-то встал на приколе и перестал появляться… А может, он ходил из-за Алены?… Будучи самим собой, он не мог не клюнуть на Аленины наживки.
   – Позвоните Алене, – сказала Нина.
   – Алене? – удивилась свекровь, но быстро встала и пошла к телефону. Нина посмотрела на часы – десять минут девятого… Коммуналка, конечно, давно проснулась. Проснулась ли Алена? Вон сколько ждет свекровь, перебирая в руках провод, нервные пальцы скачут по шнуру, как по четкам. Почему их у нас нет в обиходе – четок? А то ведь она порвет сейчас шнур, порвет, пока достучатся соседи до Алены…
   Нет, сказала Алена, она не видела дядю Женю и ничего про него не знает, но пусть они не волнуются, такие, как дядя Женя, за здорово живешь не пропадают. А то, что позвонили ей, – молодцы. Она собиралась их предупредить, чтоб смотрели передачу «А ну-ка, девушки!» и болели за нее. Завтра вечером… А потом чтоб сразу написали письмо на телевидение, что она – лучше всех… Пусть бабушка (свекровь, значит) подговорит это сделать всех знакомых пенсионеров, а тетя Нина – своих учителей и учеников.
   Свекровь подробно все доложила, и видно было, каким-то непостижимым образом Алена ее успокоила.
   – Действительно, – сказала она, – случилось бы что – нашли… За здорово живешь, – повторила она Алену, – у нас не пропадают. Что мы – Япония?
   На следующий день Нина и свекровь заняли место у телевизора. А днем на работе Нина всех предупредила: болейте за мою знакомую и пишите письма. Свекровь же не поленилась позвонить своей группе здоровья и тоже «озадачила».
   А просить никого ни о чем и не надо было. Алена была и так лучше всех. И секрет ее был в том, что она одна играла в игру «кто лучше», тогда как остальные всерьез старались быть лучше. Она одна не придавала значения «серьезности» вопросов и отвечала несерьезно, и это было и мило и умно. Она не умела танцевать, но так весело показала свое неумение, что ей аплодировали больше всех. Она всех забила, даже жалко было девчонок, их старательно наморщенных лбов и заученных в репетициях монологов, но великая вещь – обаяние. За Алену болели все. Та к концу нарочно стала сбиваться, дурить, чтоб сократить разницу в преимуществе. Но что тут сделаешь? Дурачась, она тоже выигрывала.
   – Удивительная девчонка, – сказала свекровь.
   Артистизм у Алены от матери. Да плюс естественность, еще не замороченная жизнью. Да плюс бесстрашие, потому что Алена Нине как-то сказала: «Я ничего не боюсь. Маму я уже похоронила, а больше у меня никого нет. Меня нельзя обидеть – я просто не обижусь. Меня нельзя придавить – я выскользну. Меня можно только убить, но я не боюсь смерти, потому что мне интересно, что там…» «Ничего», – сказала Нина. «Откуда вы знаете? Есть и другое мнение. Во всяком случае, пятьдесят процентов надежды на то, что там тоже что-то есть, я имею. Это прекрасные шансы…»
   Нина сравнивала Алену с Дарьей и признавалась: дочь сравнения не выдерживает, хоть они и одно поколение. Ну способна ли ее доченька вот так сорваться с места, выдернуть себя с корнем? Да никогда! Нина спросила ее после того разговора с Аленой: «Ты в жизни чего боишься?» – «Остаться в условиях без теплого клозета и электричества». – «Я серьезно», – сказала Нина. «И я… – засмеялась Дарья. – Вот этого боюсь. И именно в связи с этим боюсь войны». «Какую чушь ты порешь, – возмутилась Нина. – Разве этим война страшна?» «Мне – этим», – ответила Дашка. «Твоего мужа могут убить», – сказала Нина. «Это будет конец, – ответила Дашка. – Для меня конец всего, а значит, уже все не будет иметь значения».
   Вот так – в грудь она выпихнула ее с территории своей жизни. Не приставай! В общем, все пространство – муж, а потом сортир и электричество.

   Нина приехала в Москву, когда еще жили старушки, которые могли видеть Толстого или Чехова. Встречая на улице маленьких старых женщин в шляпках и с сумочками, как-то испуганно-виновато прижатыми к груди, она вдавливалась в стены, чтоб, не дай Бог, их не задеть… Ее потрясало в них все – семенящий шаг, достоинство, перчатки с рваными пальцами. О том, что они не рваные, а так специально сделанные (митенки), она узнала позже. Чулки стандартного размера на некую единую женщину топорщились на их сухих щиколотках.
   Стараясь их не задеть, Нина вдыхала их запах – запах нафталина, корицы, валерианы, запах пыли старой мебели… Сталкиваясь с кем-нибудь на улице, они вскрикивали, как испуганные птицы, и бормотали какие-то слова.
   Они говорили на том, ушедшем в прошлое русском языке, которого уже нет. С языком у Нины отношения очень личные. Она любит русские слова. Русские названия. Она добреет, когда их слышит.
   Как она ненавидела этих законодателей современной речи. Она содрогалась от возлюбленной ими деепричастной формы глаголов: «идя», «встречая», «побеждая».
   Лишенные смысла слова вянут и меркнут, как проколотые шары.
   Те старушки… Они воспринимались как привет откуда-то из времени без деепричастного оборота…
   Через двадцать с лишним лет время смело старушек в митенках. А старушки нынешние уже не видели Чехова. Это другие старушки. Многие из них бегают, как Нинина свекровь, в синих тренировочных костюмах. Кто из них сейчас пахнет корицей и ванилином, если в продаже навалом французских и американских духов, а корицы нет и в помине…
   Сегодняшнее время пахнет иначе.
   Сегодняшнее время – время Алены…
   Она приехала и всех победила.
   Веселая, беспринципная, здоровая, горячая, нахальная Алена, никого и ничего не боясь на свете, приехала и победила.
   Как бы Нина хотела хоть чуть-чуть, хоть немного почувствовать себя смелой.

   Дашка позвонила после передачи сразу.
   – Какова? – сказала она об Алене. – Я же тебе сразу сказала: нынешняя периферия душит без анестезии. Где москвичка моргнуть не успеет, лимита три раза вокруг Земли обежит.
   – Алена была прелестна! – закричала Нина.
   – А я о чем? Она же абсолютная нахалка, она же шла на всех грудью.
   – Молодец! – сказала Нина.
   – Между прочим, мне не нравится, что она живет у Куни. Ее потом не выгонишь.
   – Это Кунино дело. А ты о каждом только плохо…
   Дарья бросила трубку. Но дело свое сделала. Она повернула все мысли Нины к Куне, от них делалось тревожно, вспоминался все время Плетнев, будь он неладен, глупой, какой-то неестественной казалась их встреча на виду у собак. Нина чувствовала себя человеком, который подслушал, подглядел и разгласил. Какое она имела право вторгаться в их отношения? Почему у нее всегда так? Почему она считает себя вправе решать за Куню и поступать, будто бы исходя из ее интересов, а на самом деле нанося обиды, уколы… Все! Никогда больше! Только да – нет. Только спасибо – пожалуйста. Только дай – на.
   Куня сама прислала письмо. Писала, что ей у Раи хорошо, что двум сестрам-старухам есть о чем поговорить. Что зима, а очень тепло, даже прибрала все могилы, собирается красить оградки. Говорят, холодов и не будет. Видали Алену по телевизору. Молодец, всех переиграла. Правда, показалось, что Алена пополнела, а может, искажает телевизор.
   Нина потом скажет себе: почему тетка за тысячу километров увидела то, чего я не увидела? Дело в том, что Алена была беременна.
   Она пришла к ним вечером недели через три после передачи. Это были не простые три недели. Объявился Евгений. Он позвонил матери с работы и сказал: «Ну вот, я уже на месте». «Где ты был?» – закричала свекровь. «Ты же знаешь, болел». – «Где болел?» «В больнице, где же еще?» – засмеялся Евгений. «То есть как в больнице?» – «Вот так. Ты не волнуйся, мать. Я никому ничего… На работе тоже знали не больше…» – «Что у тебя было?» – «У меня? Тебе на самом деле или чтобы спокойней было?»
   Свекровь призналась, что хотела сказать – чтоб спокойней было. Потому что подумала о венерической болезни, испугалась, что он сейчас назовет ее. Но сказала тихо: «Говори правду, только уж не всю, пожалуйста». «Меня прищучила стенокардия, мать, – ответил Евгений. – И я понял, что смертен».
   Все в таком Евгении было непонятно Нине. Любитель комфорта, он болел бескомфортно, лежа в больничном коридоре. К нему никто не ходил, ничего не носил. Такая аскеза ему не соответствовала. Он позвал Нину к телефону.
   – Давай погуляем вечером? – предложил.
   Свекровь смотрела на ее сборы пристально, стараясь понять: платок надела – что это значит? Сапоги на низком каблуке, растоптанные – а это что?
   – Спроси, где он живет… – попросила она.
   – Спрошу, – перебила ее Нина, – прежде всего об этом спрошу.
   – Я не хочу, чтоб он думал…
   – Он ничего не подумает, – ответила Нина. – Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтоб подозревать в чем-то.
   Женька обнял ее и поцеловал в щеку.
   – Ты где живешь? – сразу спросила Нина.
   – Один наш мужик живет у своей пассии, квартира пустая. Я сторожу.
   – Вы будете с женой размениваться?
   – Не буду, – ответил Евгений. – Полежал в больнице, подумал и решил – не буду. Пусть живет женщина спокойно, не ахти какие хоромы, а ведь съедим друг друга, если будем делиться. Так же – ей абсолютно хорошо, мне – относительно, и останутся силы подумать.
   – О чем?
   – Слушай, – сказал Евгений. – Я не хотел сразу… Я хотел с подходом… Но мне теперь так жалко времени на пустяки. В общем – короче… Я ни на чем не настаиваю. Не имею права. Но подумай, а? Не объединить ли нам наши усилия, чтобы дожить жизнь?
   – Ну знаешь! Ты – непредсказуемый тип! – растерялась Нина.
   – Зачем же так? Скажи – просто бабник, у которого вылезли волосы и одрябли мускулы, поэтому он…
   – Перестань! – зло сказала Нина. – Перестань! Делаешь женщине предложение, так хоть для приличия прикинься…
   – А то ты меня не знаешь… – как-то вяло сказал Евгений. – Все ты про меня знаешь, как бы я ни прикидывался. Я могу, конечно, сказать тебе, что у меня лучше тебя женщины не было…
   – Вот что! – ответила Нина. – Иди-ка ты на все четыре стороны. У тебя не волосы вылезли, мозги поизносились… мелешь, мелешь языком…
   – Нин, – тихо сказал Евгений, – я просто робею. Потому и молочу. Я люблю тебя, Нинка, ну вот и все. Всегда любил.
   – Не надо! – закричала Нина.
   – Чего бы я тогда от них от всех убегал? Я от тебя – тебя же и искал. Лежал в больнице, смотрел в потолок, в замечательные его разводы, не потолок, а географическая карта. То зеленое, то желтое, то синее… Над ним проходили трубы, они сочились и создавали мне объект для наблюдения. Я по этим разводам глазом походил, походил, все про себя понял. Так что я теперь умный. И потому остаюсь при своем предложении.
   – Скажи еще, что у нас дочь общая, – уныло произнесла Нина.
   – Не-а, – засмеялся Евгений. – Не скажу! При чем тут дочь? Она уже своими ножками топает… Подумаешь обо всем, что я тебе сказал?
   – Глупость ты сказал, – ответила Нина. – Не хожу я назад, Женя, не хожу! Не умею.
   – Подумай, – повторил Женька. – Мы еще не завтра умрем.
   Странные он сказал слова. Глупые и точные. А может быть, точные, потому что глупые? Мы недооцениваем глупость. Ее непосредственность, ее простодушие. Глупость такое может выдать, что уму не снилось. Пока ум сомневается, глупость произносит. Как часто она вещает с легкой подачи интуиции. Да здравствует глупость, которая возвращает надежду! Надежду, что еще не завтра нам умирать. Следовательно… Стоп, сказала себе Нина. Вот тут пока стоп…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 [30] 31 32

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация