А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 3" (страница 23)

   Глава XIV

   Прогресс в моей любви к прекрасной К. К.
   Послезавтра П. К. пришел сказать мне с торжествующим видом, что его сестра сказала матери, что мы полюбили друг друга, и что, будучи обязанной выйти замуж, она может быть счастлива только со мной.
   – Я обожаю ее, – сказал я ему, – но согласится ли ваш отец?
   – Я так не думаю; но он стар. В ожидании дальнейшего, любите друг друга. Моя мать одобрила бы, если бы мы пошли сегодня в оперу-буфф.
   – Хорошо, дорогой друг, пойдем.
   – Я оказался вынужден попросить вас об одном одолжении.
   – Приказывайте.
   – Продается превосходное кипрское вино по хорошей цене. Я могу взять бочку этого вина в кредит на шесть месяцев. Я уверен, что смогу легко продать его и заработать на этом; но продавец хочет поручительства и согласен на ваше. Вы можете подписать мое гарантийное письмо?
   – С удовольствием.
   – Вот письмо.
   Я подписываю его без колебаний. Что это за влюбленный мужчина, который в такой момент сможет отказать в таком одолжении тому, кто в отместку может лишить его счастья? Назначив ему встретиться в том же месте в двадцать часов, я пошел снимать ложу на площадь Сен-Марк. Четверть часа спустя я вижу Р. К. в маске, в другой одежде. Я хвалю его за то, что он снял униформу, и показываю номер своей ложи. Мы расходимся. Я иду на ярмарку, покупаю дюжину белых перчаток, дюжину шелковых чулок и вышитые подвязки с золотыми застежками, которые надеваю на свои собственные чулки. Я делаю себе праздник из этой первой покупки для моего ангела. После этого пришло время, и я направляюсь на площадь Святых Апостолов и вижу их, закутанных в плащи, ищущих меня глазами; П. К. говорит, что у него дела и он должен нас покинуть, и что, зная номер ложи, он найдет нас в Опере… Я говорю его сестре, что мы можем прогуляться в гондоле до начала спектакля. Она отвечает, что хотела бы прогуляться в саду Джюдекки, и я одобряю эту идею. Поскольку я не обедал, как и она, я сказал, что мы могли бы заказать еду прямо в саду, и мы отправились туда на наемной гондоле.
   Мы выходим в Сен-Блез и идем в знакомый сад, где за цехин я нанимаю его на целый день. Никто больше не может туда войти. Мы заказываем, что хотим, из еды, заходим в апартаменты, снимаем там наши плащи и маски и спускаемся в сад на прогулку. На К. К. был только корсет с пелериной из тафты и юбка из той же ткани. Моя влюбленная душа воспринимала ее совсем обнаженной, я вздыхал, я проклинал свои обязанности, и все сантименты, препятствующие природе, которая царила в золотом веке.
   Как только мы оказались в длинной аллее, К. К., как молодая левретка, которая вырвалась из комнаты своего хозяина, в которой была замкнута несколько дней, оказавшись, наконец, на лугу, веселая, предается своему инстинкту, носится во весь опор, направо, налево, вдоль и поперек, поворачиваясь каждый момент к своему хозяину, как бы извиняясь за дурачества, которые он позволяет ей делать. Такова была К. К., которая никогда еще не была одна, на свободе, в какой она оказалась сегодня; она принялась бегать, так, что запыхалась, смеясь над тем, как я стоял неподвижно, наблюдая за ней внимательно и с удивлением. Восстановив дыхание и вытерев лоб, она вздумала вовлечь меня в беготню. Игра мне понравилась, я согласился, но потребовал пари.
   – Кто проиграет, – сказал я, – должен сделать то, что хочет победитель.
   – Я тоже хочу этого.
   Мы установили границу бега у ворот, ведущих к лагуне. Первый, кто их коснется, выиграет. Я был уверен, что выиграю, но решил проиграть, чтобы узнать, что она от меня потребует. Мы побежали. Она бежала изо всех сил, но я притормозил, так, что она коснулась ворот на четыре-пять шагов впереди меня. Она отдышалась, раздумывая, какое мне назначить наказание, потом отошла за деревья и, минуту спустя, сказала, что назначает мне найти ее кольцо, которое она спрятала на себе; она позволяла мне его искать, и она сочла бы, что я проиграл, если бы я его не нашел.
   Это было замечательно, здесь была хитрость, но очаровательная, и я не должен был злоупотребить ее доверием, потому что ее наивность следовало поощрить. Уселись на траве. Я исследовал ее карманы, складки пелерины, юбки, затем ее туфли и аккуратно и медленно приподнял юбку вплоть до подвязок, прикрепленных под коленями; я расстегнул их и ничего не нашел. Я снова застегнул их, оправил юбку, и, поскольку мне все было позволено, я ощупал ее всю вплоть до подмышек. От щекотки она издала смешок, но я почувствовал кольцо, и если она хотела, чтобы я его взял, она должна бы была позволить мне расшнуровать ее корсет, и чтобы моя рука коснулась красивой груди, на которой оно лежало; Но очень кстати она опустилась ниже, так что я должен был приподнять ее за пояс юбки, доставляя счастье моим изголодавшимся глазам, также как и моей дрожащей руке.
   – Отчего вы дрожите?
   – От удовольствия, что нашел кольцо; но вы должны мне реванш. Вы меня не победите на этот раз.
   – Посмотрим.
   Очаровательная бегунья вначале бежала не слишком быстро, и мне не составило труда ее обогнать. Я был уверен, что разгонюсь к концу и дотронусь до ворот раньше нее. Я не ожидал от нее какой-либо уловки, но она у нее была. Когда она была за тридцать шагов до цели, она предприняла рывок, и я, увидев, что проиграл, прибег к неодолимому коварству. Я упал, воскликнув:
   – Ох! Мой боже!
   Она оборачивается, решает, что мне плохо, и возвращается ко мне. С ее помощью я с жалобами поднимаюсь и делаю вид, что не могу держаться на ногах, и она встревожена. Но как только я оказываюсь на шаг впереди ее, я кидаю на нее взгляд, смеюсь и бегу к воротам, касаюсь их и торжествую победу.
   Очаровательная девочка ошеломлена и не может понять происходящее.
   – Так вы не ранены?
   – Нет, я упал нарочно.
   – Специально, чтобы меня обмануть, рассчитывая на мою доброту. Я не считала вас способным на такое. Нельзя побеждать с помощью обмана, и вы не победили.
   – Я победил, потому что коснулся двери раньше вас, и хитрость на хитрость, согласитесь, что вы тоже пытались меня обмануть, предприняв рывок.
   – Но это допустимо. Ваша хитрость, дорогой друг, имеет обидный характер.
   – Но она обеспечила мне победу:

Vincasi per fortuna o per inganno
Il vincer sempre fu laudabil cosa[57]

   – Эту сентенцию я много раз слышала от моего брата, но никогда от отца. Но короче. Я признаю, что проиграла. Командуйте, приговаривайте меня, я повинуюсь.
   – Подождите. Присядем. Я должен подумать.
   – Я приговариваю вас поменяться со мной подвязками.
   – Подвязками? Вы их уже видели. Они старые и простые. Они ничего не стоят.
   – Неважно. Я буду думать об объекте, который люблю, дважды в день, в моменты, когда он присутствует в воображении нежного любовника.
   – Идея прекрасная и она мне приятна. Я прощаю вас теперь за то, что вы меня обманули. Вот мои плохие подвязки.
   – И вот мои.
   – Ах! Мой дорогой обманщик! Какие они красивые! Прекрасный подарок! Как они понравятся моей дорогой маме! Вы мне действительно сделали подарок, потому что они совсем новые.
   – Нет. Это не подарок. Я купил их для Вас и я загнал свои мозги, решая, что я могу сделать такого, что было бы вам приятно. Любовь заставляет меня делать эти подарки в качестве пассивной меры такого состояния. Вообразите же мое горе, если бы я увидел вас победительницей. Сама любовь внушила мне этот обман, направленный на то, чтобы оказать вам честь, потому что, признайте, побежав быстрее меня, вы поступили бы как злой человек.
   – Я тоже уверена, – вы не применили бы этот обман, если бы догадались о наказании, которое я вам приготовила.
   – Вы хорошо ко мне относитесь?
   – Я сделала бы все на свете, чтобы убедить вас в этом. Но относительно этих подвязок, уверяю вас, что я больше не возьму других на свои коленки, и на этот раз мой брат у меня их не украдет.
   – А он на это способен?
   – Очень даже способен, если они золотые.
   – Они золотые; но скажите ему, что это позолоченная медь.
   – Но мне придется снять эти красивые пряжки, потому что у меня тонкие коленки.
   – Пойдемте есть омлет.
   Нам необходимо было слегка перекусить. Она стала более веселой, а я – более влюбленным, и, соответственно, более достойным жалости в отношении правил, которые я принял. Торопясь надеть свои новые чулки, она попросила меня ей помочь в этом самом замечательном действии, бесхитростно и без всякого кокетства. Невинное дитя, она, несмотря на свои четырнадцать лет, никогда не любила и никогда не общалась близко с другими девушками, не зная ни силы желаний, ни всего того, что может их возбудить, и опасностей свидания наедине. Когда инстинкт сделал ее влюбленной в мужчину, она сочла его достойным своего полного доверия, и она думала, что может внушить ему любовь, только убедив его, что у нее нет от него никаких тайн. К. К. подобрала подол и нашла, что ее чулки слишком коротки для того, чтобы достать до колен, она говорит, что использует подвязки с более длинными чулками; в этот момент я достаю дюжину шелковых чулок, что я купил. В порыве благодарности она бросается на меня, осыпая поцелуями, как если бы я был ее отец и сделал ей этот подарок. Я возвращаю их ей, охваченный неодолимой силой моих желаний. Я говорю ей, что единый из этих поцелуев стоит целого царства. К. К. обнажает ноги и надевает пару моих чулок, которые доходят ей до половины бедер; понимая, что я влюблен в нее, она считает, что этот вид не только доставляет мне удовольствие, но что я сочту ее глупышкой, если она спросит о цене. Чем более я убеждаюсь в ее невинности, тем менее могу решиться овладеть ею.
   Мы снова отправляемся гулять и гуляем до вечера, после чего идем в Оперу, сохраняя на лице маски, потому что театр маленький и нас могут узнать. К. К. уверена, что ей нельзя будет больше выйти, если ее отец узнает, что она развлекалась таким образом.
   Мы были удивлены, не видя П. К… У нас слева был маркиз де Монталлегре, посол Испании, с м-ль Бола, своей любовницей, а справа – две маски, мужчина и женщина, которые, как и мы, не снимали своих масок. Они все время поглядывали на нас, но К. К., которая сидела к ним спиной, не могла их узнать. Во время балета она положила на ограждение ложи либретто оперы, и я увидел, что мужчина протянул руку и взял его. Решив, что это может быть только кто-то, кто знает одного из нас, я указал на него К. К., которая узнала своего брата. Дама могла быть только К. Зная номер ложи, он купил такую же рядом, и я предвидел, что он пригласит свою сестру ужинать с этой дамой. Я был раздосадован, но не мог избежать этого, не прерывая отношений; Я был влюблен.
   После второго балета он пришел в нашу ложу со своей красоткой, и, после дежурных комплиментов, знакомство состоялось; мы должны были пойти ужинать в его клуб. После того, как мы освободились от маскарадного одеяния, дамы обнялись, и К. осыпала комплиментами внешность моего ангела. За столом она держалась очень любезно и та, не имея опыта светского общения, демонстрировала бесконечное уважение. Я видел однако, что К., несмотря на свое искусство, очень ревнует к юным прелестям, которые я предпочел ее собственным. П. К., глупо веселясь, не сдерживался в своих плоских остротах, которым смеялась лишь его дама; пребывая в дурном настроении, я оставался серьезен, и К. К., ничего не понимая, ничего и не говорила. Наша вечеринка протекала очень тоскливо.
   На десерт, будучи пьяным, он обнял свою даму, предлагая мне заняться тем же с моей, на что я спокойно ответил, что бесконечно любя мадемуазель, я буду поступать так, только заручившись правами на ее сердце. К. К. поблагодарила меня, а ее брат сказал, что нам не верит; его дама предложила ему замолчать. Я достал из кармана перчатки и дал ему шесть пар, подарив К. К. остальные шесть. Они ей подошли, и я поцеловал ее красивую руку, как будто это была первая милость мне с ее стороны. Ее брат ухмыльнулся и поднялся из-за стола.
   Он бросился на софу, увлекая за собой К., которая тоже изрядно выпила и, выставив напоказ свою шею, лишь делала вид, что сопротивляется; но, видя, что его сестра повернулась к ним спиной и отошла к зеркалу, и что его распутство мне не нравится, он задрал ей юбки, предоставив мне возможность полюбоваться тем, что я уже видел при их падении в Бренту, и ощупал ее. Она надавала ему пощечин, как бы в наказание, но смеялась при этом. Она хотела, чтобы я подумал, что этот смех лишает ее сил сопротивляться; своими усилиями она, наоборот, показала все остальное. Фатальная скрытность заставила меня воздать хвалы прелестям развратницы.
   Но вот, наконец, повеса, успокоившись, попросил прощения, оправил и изменил ее положение, затем, пошевелившись, поменял свое животное состояние и приспособил даму, заставив ее принять положение «верхом», не давая ей выскользнуть из рук, что дало ему возможность действовать, и стал действовать. Я стал говорить с К. К., встав между нею и парочкой, чтобы заслонить от ее глаз этот ужас, который она, тем не менее, должна была видеть в зеркале. Красная, как от огня, она говорила со мной о своих красивых перчатках, которые она сложила на консоли.
   После своего грубого поступка мучитель стал меня обнимать, а дама обняла свою сестру, говоря, что уверена, что та ничего не видела. К. К. мудро отвечала, что не знает, что она могла видеть. Но я заметил, что ее прекрасная душа находится в большой тревоге. Что касается моего состояния, оставляю догадаться читателю, которому знакомо сердце мужчины. Как перенести эту сцену в присутствии невинной, которую я обожаю, и в момент, когда в моей душе борются порок и порядочность, долженствующая защитить ее от меня? Какое мучение! Гнев и возмущение заставили меня дрожать от головы до ног. Недостойный полагал дать мне таким образом высший знак своей дружбы. В грош не ставя то, что он позорит свою даму и развращает и унижает свою сестру, он был слеп и бесчувствен до такой степени, что не понимал, что тем, что он сделал, он довел меня до того, я готов был залить кровью сцену. Не знаю, как я сдержался и не перерезал ему горло. Единственное здравое соображение, на которое я мог сослаться послезавтра, было то, что он не мог себе представить, что я не обращаюсь с его сестрой так же, как он обращается с К. Проводив их домой, я пошел спать, надеясь, что сон успокоит мою ярость. Я проснулся, возмущенный, но моя любовь осталась непобежденной. К. К. мне было жалко, поскольку я не мог составить ее счастье, но решил сделать все, чтобы воспрепятствовать всем попыткам мерзавца воспользоваться ее очарованием в своих целях, Даже если придется ее покинуть. Дело представлялось мне неотложным. Какой ужас! Какой неслыханный образец предательства! Какой странный способ завоевать мою дружбу! Я оказался в тяжелых условиях, когда должен был распознать под маской дружбы то, что не могло быть ничем иным, как подлым безудержным развратом, который подчиняет все своим корыстным интересам. Мне сказали, что он обременен долгами, что он стал банкротом в Вене, где у него были жена и дети, которых он заимел в Венеции, скомпрометировал отца, который выгнал его из своего дома, и что неизвестно, где он теперь. Он обольстил К., которую ее муж не захотел больше видеть, и, растратив все, он хотел продолжать ее содержать, несмотря на то, что не знал больше, где преклонить голову и найти хоть цехин. Его мать, которая его обожала, отдала ему все, что у нее было, вплоть до своей одежды. Я ожидал, что снова увижу его приходящим просить денег или какого-то поручительства, но решил ему отказывать во всем. Я не мог пережить мысль, что К. К. должна стать причиной моего разорения, либо чего-то еще, что она должна стать для брата орудием поддержки его мерзостей.
   Движимый любовью, я пошел к нему назавтра и, сказав, что самым чистым образом обожаю его сестру, поведал об огорчении, которое он доставил мне этим возмутительным ужином. Я сказал, что решил не иметь больше с ним отношений, в то время как испытываю радость от общения с его сестрой, но что я найду средство, чтобы помешать тому, чтобы она выходила с ним, если он попытается продать ее кому-то другому.
   Он ответил мне, что я должен его извинить, потому что он был пьян, и что он не думал, что я люблю его сестру любовью, которая исключает шалости. Он обнял, плача, меня, и в этот момент вошла его мать вместе с дочерью, благодаря за радость, которую я ей доставил. Я сказал, что люблю ее дочь, надеюсь, что она станет моей женой; с этой целью я поговорю с ее мужем, после того, как достигну положения, достаточного, чтобы сделать ее счастливой. Сказав это, я поцеловал ей руку, не имея сил сдержать слезы, которые смешались с ее слезами. Поблагодарив меня за проявленные чувства, она вышла, оставив меня с дочерью и сыном, который превратился в мраморную статую.
   Есть в мире много матерей такого закала, очень порядочных, обладающих всеми достоинствами, из которых главное – чистосердечие; они почти все становятся жертвами доверия, которое испытывают к людям, как им кажется, безупречной честности.
   Беседа, которую я вел с мадам, удивила ее дочь. Но она еще более удивилась, когда я повторил ей то, что сказал ее брату. После краткого размышления она сказала ему, что с кем-нибудь другим, кроме меня, она бы пропала от стыда, и что она не простила бы ему, если бы была на месте дамы, которую он обесчестил, даже если бы была его женой.
   П. К. плакал. Но мошенник управлял своими слезами. В этот день, воскресенье Пятидесятницы, театры были закрыты, и он попросил меня найти завтра обычное место, куда он мог бы привести ко мне свою сестру. Он сказал, что честь и любовь не позволяют ему оставлять одну м-м К., и он предоставит нам полную свободу.
   – Я дам вам свой ключ, – сказал он мне, – и вы приведете туда мою сестру, когда поужинаете или проведете время как-нибудь по иному.
   Он оставил нас, дав мне ключ, от которого я не смог отказаться, И я также ушел, сказав К. К., что мы поговорим завтра в саду Джюдекки. Она сказала мне, что поступок ее брата – самое честное, что он мог сделать.
   Итак, назавтра он оставил ее мне, и, сгорая от любви, я предвидел, что должно случиться. Сняв ложу, мы отправились в наш сад, где, в понедельник Пятидесятницы, было много народу. Но казен (клуб) был свободен, и мы решили пойти туда без предварительного заказа.
   Мы вошли туда; неудивительно, что мы не решились пойти гулять, потому что десять или двенадцать компаний расположились за столиками в саду; мы решили поужинать в казене, собираясь пойти в Оперу лишь ко второму балету. Мы заказали соответствующий ужин. У нас было семь часов, она заверила меня, что мы не заскучаем, и, скинув с себя все принадлежности маски, бросилась в мои объятия, сказав, что хватит томить ей душу этим ужасным ужином, которым я так хорошо распорядился. Наши рассуждения сопровождались поцелуями, которыми мы осыпали друг друга. Но любовь поцелуями лишь отмечает желания, которые внушает это лицо, и, поскольку цель этих желаний иная, любовь возмущается, если не идут дальше.
   – Ты видел, – спросила она, – что мой брат делал со своей дамой, когда она взобралась на него как на лошадь? Я быстро отошла к зеркалу, но не очень хорошо разглядела происходящее.
   – Ты боишься, что я поступлю с тобой так же?
   – Я уверяю тебя, что нет. Как могу я опасаться этого, зная, как ты меня любишь? Если бы ты меня так унизил, я больше не смогла бы тебя любить. Мы оставим все до той поры, когда женимся. Не правда ли? Ты любишь меня душой, как ты объяснил моей матери. Мы будем любить друг друга всегда. Но, поскольку я вспомнила, прошу тебя объяснить мне два стиха на подвязках.
   – Есть два стиха? Я ничего не знаю.
   – Доставь мне удовольствие, прочитай мне. Они французские. Одни были у меня, а другие у нее. Вот два стиха, которые я прочла, прежде чем передать ей подвязки:

En voyant tous les jours le bijou de ma belle
Vous lui direz qu'amour veut qu'il lui soit fidèle.[58]

   Эти стихи, хотя и игривые, я нашел отличными, комичными и остроумными, и рассмеялся, и еще пуще засмеялся, когда вынужден был для нее объяснять все буквально. Столкнувшись с двумя новыми для нее идеями, она попросила их прокомментировать, что повергло в жар нас обоих. Первое, что я должен был сказать, – это что под прелестью подразумевается ее малышка, повелителем которой я могу стать, только женившись на ней, и второе – каким образом подвязки имели бы привилегию ее видеть в любой момент, если бы обладали глазами. К. К., красная, сказала, обняв меня от всего сердца, что ее прелести не нужно никаких комплиментов от подвязок, поскольку она твердо знает, что принадлежит только мужу.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация