А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 3" (страница 18)

   – И это счастье, в чем оно состоит?
   – Его ощущаешь во всех удовольствиях, что доступны философу – и когда он думает, что доставил их себе, и когда чувствует, что подавил в себе предрассудки.
   – Что есть удовольствие? И что есть предрассудок?
   – Удовольствие это радость чувств; это полное удовлетворение их потребностей; когда чувства, исчерпав себя, или утомившись, хотят отдыха, чтобы перевести дух, или возродиться вновь, удовольствие переходит в воображение, ему нравится размыслить о счастье, что доставляет ему успокоение. Или иначе, философ – тот, кто не отвергает никаких удовольствий, если они не порождают при этом еще больших страданий, и умеет их себе доставить.
   – И вы говорите, что это зависит от способности подавить в себе предрассудки. Что такое предрассудки, и как можно их подавить, откуда взять силы на это?
   – Вы задаете мне, дорогой друг, вопрос, который моральная философия считает самым великим: это урок, который дает нам вся жизнь. Но скажу вам коротко, что предрассудок – это все, вроде обязанности, которой не находится объяснения в природе.
   – Философ, стало быть, должен сделать своим основным занятием изучение природы?
   – Это все, что он должен делать. Самый ученый это тот, кто меньше ошибается.
   – Кто же из философов, по-вашему, меньше ошибается?
   – Это Сократ.
   – Но он ошибся.
   – Да, в метафизике.
   – Ох! Мне это не интересно. Мне кажется, можно обойтись без этой науки.
   – Вы ошибаетесь, потому что сама мораль есть метафизика физики, потому что все есть природа. Поэтому можете считать глупцом любого, кто скажет вам, что сделал новое открытие в метафизике. Но здесь я должен оставить вас без объяснения. Продвигайтесь потихоньку. Думайте, делайте заключения в зависимости от верного суждения, имейте всегда в виду ваше благополучие, и будете счастливы.
   – Ваше поучение мне нравится гораздо больше, чем урок танца, который мне даст завтра Баллетти, потому что я предвижу, что я от него устану, в то время как сейчас я с вами совсем не устала.
   – Отчего вы решили, что не устали?
   – Из-за того, что не хочу, чтобы вы уходили.
   – Чтобы мне умереть, дорогая Весиан, если когда-нибудь философ определял усталость лучше, чем вы. Какое удовольствие! Отчего я хотел бы продемонстрировать его, обняв вас?
   – Это оттого, что наши души могут обрести счастье, только находясь в согласии с нашими чувствами.
   – Как, божественная Весиан, выкристаллизовался ваш ум!
   – Это вы, мой божественный друг, явились его акушером, и я понимаю вас, поскольку почувствовала ваше желание.
   – Удовлетворим же наши желания, дорогой друг, и обнимем друг друга.
   В этих рассуждениях мы провели всю ночь, и на рассвете наша радость стала полной, в чем мы уверились, поскольку и не подумали о том, что дверь комнаты была открыта, – признак того, что нам и не пришло в голову пойти ее закрыть.
   Баллетти дал ей несколько уроков, она была принята в Оперу, и в течение двух – трех месяцев продержалась там, руководствуясь теми правилами, которые я ей преподал и которые ее замечательный ум воспринял как необходимые. Она избегла всех, кто пытался ее завоевать, потому что они казались ей в чем-то похожими на Нарбонна. Тот, кого она выбрала, был сеньор, отличающийся от других, потому что сделал для нее то, что не делал ни один из прочих. Он предложил ей покинуть театр. Он снял для нее маленькую ложу, в которой она проводила все дни оперы, где она принимала своего содержателя и его друзей. Это был г-н граф де Трессан, если не ошибаюсь, или де Треан – в этом моя память колеблется. Она сделала его счастливым и оставалась с ним до самой его смерти. Она живет еще в Париже, ни в ком не нуждаясь, потому что ее любовник ее обеспечил. О ней больше нет речи, потому что женщина пятидесяти шести лет, живущая в Париже, как бы уже и не существует. После ее ухода из отеля де Бургонь я больше с ней не разговаривал: когда я видел ее в бриллиантах, и когда она видела меня, наши души приветствовали друг друга. Ее брат был устроен, но он не достиг ничего больше, чем женился на Пульчинелле, которая уже, возможно, умерла.

   Глава XI

   Прекрасная О’Морфи. Художник-обманщик. Я творю каббалу у графини Шартрской. Я покидаю Париж. Мое пребывание в Дрездене и отъезд из этого города.
   Моему другу Патю на ярмарке Сен-Лорен пришло на ум поужинать с фламандской актрисой по имени Морфи, и он пригласил меня поучаствовать в этой затее; я согласился. Сама Морфи меня не трогала, но все равно: интерес друга – достаточная причина. Он предложил два луи, которые были приняты, и мы отправились после оперы в дом красотки на улице Deux-Portes-St-Sauveur[47]. После ужина Патю возымел желание лечь с ней, и я попросил для себя кушетку в каком-нибудь уголке дома. Маленькая сестра Морфи, хорошенькая грязная шлюшка, сказала, что предоставит мне свою кровать, но хочет малый экю; я согласился. Она отвела меня в комнату, где я увидел лишь соломенный тюфяк на трех-четырех досках.
   – Это ты называешь кроватью?
   – Это моя кровать.
   – Я ничего не хочу и ты не получишь свой малый экю.
   – А вы думали раздеться полностью, чтобы здесь спать?
   – Конечно.
   – Странное дело. Но у нас нет простыней.
   – Так ты спишь одетая?
   – Отнюдь нет.
   – Ладно. Ложись сама спать, и получишь свой малый экю. Я хочу на тебя посмотреть.
   – Ладно. Но вы мне ничего не сделаете.
   – Ничегошеньки.
   Она раздевается, ложится и укрывается старой занавеской. Ей было тринадцать лет. Я смотрел на эту девушку; я смахнул с себя всякое предубеждение, я не видел больше в ней шлюшку в лохмотьях: она была совершенной красоты. Я захотел рассмотреть ее всю, она отбивалась, смеялась, она не хотела, но шестифранковый экю сделал ее покорной как овечка; она не имела других недостатков, кроме того, что была грязна; я вымыл ее всю своими руками; мой читатель знает, что любование неразрывно связано с другими апробациями, и я увидел, что маленькая Морфи расположена позволить мне делать все, что хочу, за исключением того, что делать мне не хотелось. Она предупредила, что этого она мне не позволит, потому что это, по мнению ее старшей сестры, должно стоить двадцать пять луи. Я сказал ей, что мы поторгуемся об этом другой раз; впрочем, она выдала мне все знаки своей будущей благосклонности в этом, продемонстрировав в наибольшем изобилии все, чего бы я ни захотел.
   Маленькая Елена Прекрасная, которую я оставил нетронутой, отдала своей сестре шесть франков и сказала ей, чего она ждет от меня. Та позвала меня, перед тем, как я ушел, и сказала, что, нуждаясь в деньгах, немного уступит. Я ответил, что приду завтра поговорить об этом. Я захотел, чтобы Патю посмотрел на нее такой, как я увидел, чтобы и он убедился, что невозможно найти красоты более совершенной. В этой Елене, белой, как лилия, собралось все, что природа и искусство художников могли собрать самого красивого. Плюс к этому, красота физиономии, которая говорила о душе, созерцающей мир с самым дивным спокойствием. Она была блондинка. Я пришел туда вечером, и, не договорившись в цене, предложил ей двенадцать франков, с тем, чтобы сестра предоставила свою кровать, и, наконец, мы договорились, что я буду давать ей каждый раз двенадцать франков за то, за что я готов был бы заплатить и шесть сотен. Лишек был велик, но Морфи была из породы греков, и в этом вопросе не проявляла никакой щепетильности. Было ясно, что я никогда не решусь потратить двадцать пять луидоров и лучше соглашусь ее потерять. Старшая Морфи сочла меня самым большим дурнем, потому что за два месяца я потратил три сотни франков даром. Она отнесла это на счет моей скупости. Какая там скупость! Я заплатил шесть луи, чтобы заказать ее портрет обнаженной немецкому художнику, который изобразил ее как живую. Она лежала на своем матрасе, закинув руки и шею на подушку и откинув голову назад. Искусный художник изобразил ее ноги и бедра таким образом, что глаз не мог представить ничего лучше. Я сказал подписать внизу: О’Морфи. Имя не из Гомера, но, тем не менее, греческое, означающее «Прекрасная».
   Но таковы тайные пути могучей судьбы. Мой друг Патю захотел иметь копию этой картины. Разве можно отказать другу? Тот же художник сделал копию, отправился в Версаль, показал ее, вместе с несколькими другими портретами, г-ну де Сен-Квентин, а тот показал их королю, который захотел проверить, верен ли оригиналу портрет «Гречанки». В случае, если это так, монарх изъявил желание, чтобы оригинал загасил пламя, зажженное в его душе.
   Г-н де Сен-Квентин спросил у художника, может ли он отвезти в Версаль оригинал «Гречанки», и тот ответил, что это вполне возможно. Он пришел ко мне сказать об этом деле, и я нашел, что это хорошо. Морфи затряслась от радости, когда я сказал, что ей следует отправиться ко двору со своей сестрой и с художником в качестве проводника, и следовать там велениям Провидения. Одним прекрасным утром она умыла малышку, одела ее прилично и отправилась с художником в Версаль, где тот велел ей прогуливаться по парку до его возвращения.
   Он вернулся с камердинером, который сказал ему идти в гостиницу и ждать двух сестер, которых отвел и запер в кабинете садового домика. Я узнал назавтра от самой Морфи, что полчаса спустя пришел сам король, спросил у нее, она ли та «Гречанка», достал из кармана портрет, внимательно посмотрел на малышку и сказал: «Я никогда не видел ничего более похожего». Он сел, поставил ее между своих колен, слегка приласкал и, убедившись своей королевской рукой, что он девственна, подарил ей поцелуй. О'Морфи посмотрела на него и засмеялась.
   – Отчего ты смеешься?
   – Я смеюсь, что для вас шестифранковый экю все равно, что глоток воды.
   Монарх от этой наивности разразился смехом и спросил ее, хочет ли она остаться в Версале. Она ответила, что это зависит от сестры, и сестра сказала королю, что большего бы счастья и не желала. Король ушел и запер их на ключ. Четверть часа спустя Сен-Квентин пришел и вывел их наружу, отвел малышку в апартаменты на первом этаже, передав ее некоей женщине, и пошел со старшей к немцу, которому дал пятьдесят луи за портрет и ничего – Морфи. Он взял только ее адрес и заверил, что у нее будут новости. Она получила тысячу луи, которые показала мне на другой день. Немец, честный человек, дал мне двадцать пять луи за мой портрет и сделал мне другой, скопировав его с того, что был у Патю. Он предложил мне делать даром портреты всех красивых девушек, каких захочу. Удовольствием было видеть радость доброй фламандки, которая, рассматривая пять сотен двойных Луи, почитала себя богачкой и рассматривала меня как виновника своего счастья.
   – Я не ожидала столько, потому что, хотя это правда, что Елена красива, но я не верила тому, что она говорила про вас. Как это может быть, мой друг, что вы оставили ее девственницей? Скажите правду.
   – Если она ею была, могу вас заверить, что из-за меня она не перестала ею быть.
   – Точно она была ею, потому что это только вам я ее отдала. Ах! Благородный человек! Она была предназначена королю. Как говорится, Бог всему владыка. Я преклоняюсь перед вашим благородством. Дайте, я обниму вас.
   О’Морфи, поскольку король ее иначе не называл, нравилась ему даже больше своей наивностью, о которой монарх не имел понятия, чем своей красотой, хотя посещения его были из самых регулярных. Он поместил ее в апартаменты в Оленьем парке, где Его Величество содержал свой сераль, и куда можно было заходить только дамам, представленным ко двору. Малышка через год родила девочку, которая делась неизвестно куда, потому что Луи XV не желал ничего знать о своих бастардах, пока была жива королева Мария.
   О’Морфи была покинута через три года. Король дал ей четыреста тысяч франков, которые она принесла в приданое офицеру штаба из Бретани. Я видел их сына в 1783 году в Фонтенбло. Ему было двадцать пять лет, и он ничего не знал об истории своей матери, которой он был истинным портретом. Я просил его передать ей мой привет и записал свое имя в его записной книжке.
   Причиной опалы этой прекрасной персоны была злоба м-м де Валентинуа, невестки принца Монако. Эта дама, о чем судачил весь Париж, подсказала О’Морфи во время своего визита в Олений парк, что та рассмешит короля, задав ему вопрос, как он относится к своей старой жене. О’Морфи, будучи простушкой, задала королю этот дерзкий и оскорбительный вопрос, который поразил монарха до такой степени, что он вскочил и сверкнул глазами.
   – Несчастная, – сказал он, – кто подговорил вас задать мне этот вопрос?
   – О’Морфи, дрожа, сказала ему правду; король повернулся к ней спиной, и больше она его не видела. Графиня де Валентинуа снова появилась при дворе лишь два года спустя. Луи XV, который знал, что как муж пренебрегает своей женой, хотел, по крайней мере, компенсировать ей это как король. Горе было тому, кто осмелился бы ею пренебречь.
   Несмотря на весь ум французов, Париж был и остается городом, где обман процветает. Когда обман раскрывается, этим пренебрегают и над этим смеются, и обманщик смеется больше всех, потому что он обогатился – recto stat fabula talo[48]. Этот национальный характер легко прослеживается на панно стиля ампир, входящих в моду. Новый обман входит в моду. Достаточно, чтобы вещь захватывала своей необычностью, как тотчас все ее принимают, потому что все боятся показаться глупыми, сказав, что это невозможно. Во Франции только физики знают, что между возможностью и действием – дистанция бесконечная, в то время как в Италии сила этой аксиомы внедрена в общее сознание. В то время во Франции прославился один художник, заявивший о себе, что он может изготовить портрет человека, ни разу не взглянув на него; все, что ему для этого нужно – чтобы ему подробно рассказали об этом человеке: заказчик должен дать настолько детальное описание физиономии человека, что художник не сможет ошибиться. Отсюда следует, что портрет делается скорее благодаря стараниям заказчика-информатора, чем художника; выходило также, что информатор оказывался должен признавать сходство превосходным, так как если он говорил, что портрет непохож, вина за ошибку ложилась на его плечи, поскольку он не смог дать правильное описание. Я ужинал у Сильвии, когда некий человек рассказал об этой новости, но, заметим, без удивления, и не ставя под сомнение умение художника, который, как говорят, изготовил уже более сотни портретов, все очень похожие. Все сказали, что это замечательно. Я единственный, кто рассмеялся, сказав, что это жульничество. Обиженный рассказчик предложил биться об заклад на сто луи, но я, смеясь по прежнему, сказал, что нечего заключать пари, потому что здесь кроется обман.
   – Но портреты похожи.
   – Я этому не верю, потому что, если они похожи, это какое-то жульничество.
   Сильвия, единственная согласившаяся со мной, поддержала предложение рассказчика пойти с ним и со мной к художнику. Мы так и сделали и увидели у художника большое количество портретов, все якобы схожие с оригиналом, но поскольку мы незнакомы были с этими оригиналами, мы не могли судить о степени сходства.
   – Не могли бы вы, месье, – сказала Сильвия, – сделать портрет моей дочери, не видя ее?
   – Да, мадам, если вы уверены, что можете мне дать описание ее внешности.
   Мы переглянулись, и для нас все стало ясно. Вежливость не позволила продолжить далее эту тему. Художник по фамилии Сансон накормил нас хорошим обедом, и мне бесконечно понравилась его племянница, очень умная особа. Я был в ударе и развлекал ее, заставляя все время смеяться. Художник сказал, что его главная еда – ужин, и он будет рад принимать нас, если мы окажем ему честь, придя к нему на ужин. Он показал нам более пятидесяти писем из Бордо, Тулузы, Лиона, Руана, Марселя, в которых содержались заказы портретов и описания внешности оригиналов. Я прочел с огромным удовольствием два или три таких описания. Художнику платили авансом.
   Два-три дня спустя я встретил красивую племянницу на ярмарке, и она упрекнула меня, что я не прихожу ужинать к ее дяде. Племянница была весьма интересная, и, задетый упреком, я на другой день отправился туда, и за семь-восемь дней дело серьезно продвинулось. Я увлекся, но племянница, умная девица, не была влюблена и лишь смеялась, ничего мне не обещая. Несмотря на это, я продолжал надеяться и оказался в тупике.
   Я пил в одиночестве кофе у себя в комнате, думая о ней, когда ко мне пришел с визитом некий молодой человек, которого я не узнал. Он сказал, что имел честь ужинать со мной у художника Сансона.
   – Да, да, извините, месье, что не узнал вас.
   – Это естественно: вы за столом не отрывали глаз от мадемуазель Сансон.
   – Это возможно, потому что, согласитесь, она очаровательна.
   – Не могу это отрицать, потому что, к сожалению, слишком хорошо это знаю.
   – Вы влюблены в нее.
   – Увы, да.
   – Ну и любите ее.
   – Я это и делаю в течение года, и я начал уже надеяться, когда явились вы и лишили меня надежды.
   – Да, месье? Я?
   – Да, вы.
   – Мне очень жаль, но я не знаю, что здесь поделать.
   – Между тем, это нетрудно, и если позволите, я объясню, что вы смогли бы сделать и очень этим меня обязать.
   – Расскажите же, пожалуйста.
   – Вы могли бы не ступать больше ни ногой в ее дом.
   – Действительно, я мог бы это сделать, имей я сильное желание вас обязать; но, кстати, уверены ли вы, что она вас полюбит?
   – О! Это моя забота. В ожидании этого, не ходите туда больше, и я позабочусь об остальном.
   – Уверяю вас, что мог бы оказать вам такую необычную любезность, но позвольте сказать, что я нахожу странным, что вы на это рассчитываете.
   – Да, месье, после долгого размышления. Я узнал вас как человека большого ума. Я решил, что вы поставите себя на мое место и рассудите, и что вы не захотите биться со мной насмерть из-за девушки, на которой, как я думаю, вы не собираетесь жениться, в то время как при моей любви единственное, о чем я мечтаю, – это брак.
   – А если я тоже хочу на ней жениться?
   – В таком случае мы должны оба сожалеть об этом, и я более, чем вы, потому что, пока я жив, м-ль Сансон не будет женой другого.
   Этот молодой человек – хорошо сложенный, бледный, серьезный, холодный как лед, влюбленный, который сделал мне такое предложение в полнейшем спокойствии, в моей собственной комнате, заставил меня поразмыслить. Я ходил по комнате вдоль и поперек добрую четверть часа, чтобы выбрать одно из двух действий и решить, какое из них более храброе и больше отвечает моим устремлениям. Я увидел, что более храбрым было то, что отдавало должное рассудительности моего соперника.
   – Что вы подумаете обо мне, месье, – спросил я его с решительным видом, – если я больше не ступлю ногой к м-ль Сансон?
   – Что вы проявили сострадание к несчастному, который отныне, чтобы выразить свою благодарность, будет готов отдать всю свою кровь за вас.
   – Кто вы?
   – Я Гарнье, единственный сын Гарнье – виноторговца на улице Сены.
   – Хорошо, месье Гарнье, я больше не пойду к м-ль Сансон, будьте мне другом.
   – До смерти. Прощайте, месье.
   Минуту спустя заявился ко мне Патю, и я рассказал ему эту историю; он счел меня героем, обнял меня, подумал и сказал, что поступил бы так же на моем месте, но не на месте того, другого.
   Граф де Мельфорт, в то время полковник Орлеанского полка, попросил меня через Камиллу, сестру Коралины, которую я больше не видел, дать ответы на два вопроса с помощью моей кабалы. Я выдал два ответа, весьма темных, но говорящих о многом, и, запечатав их, отдал Камилле, которая на другой день позвала меня с собой, не сказав, куда. Она отвела меня в Пале-Рояль, мы поднялись по маленькой лестнице в апартаменты мадам герцогини Шартрской, которая появилась четверть часа спустя, осыпая ласками мою провожатую и благодаря ее за то, что та привела мою персону. После маленького очень любезного предисловия, очень изящно, но без претензии, она стала объяснять мне то, что она не слышала и желает узнать; я сказал ей, что надо разделить вопросы, потому что нельзя спрашивать оракула о двух вещах сразу; она предложила задать вопросы мне самому; я ответил, что она должна написать все своей рукой и положиться на высший разум, который знает все ее тайны. Она записала все, что хотела знать, в виде семи-восьми вопросов, перечитала в одиночестве и сказала мне с гордым видом, что хотела бы быть уверена, что никто, за исключением меня, не увидит никогда того, что она написала. Я заверил ее в этом словом чести; я прочел, и увидел не только, что она была права, но, доставая их назавтра из своего кармана вместе с ответами, я рисковал быть скомпрометированным.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация