А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 3" (страница 12)

   Глава VIII

   Мое ученичество в Париже. Зарисовки. Странности. Тысяча вещей.
   Сильвия отпраздновала приезд своего сына, созвав к себе на ужин своих родственников. Я был счастлив, что, приехав в Париж, смог с ними познакомиться. Марио, отец Баллетти, не вышел к столу, поскольку выздоравливал, но я познакомился с его старшей сестрой, сценическое имя которой было Фламиния. Она известна в области литературы, благодаря нескольким переводам; но мне особенно захотелось познакомиться с ней поглубже из-за истории, известной всей Италии, о пребывании в Париже трех знаменитых людей. Это были маркиз Мафиеи, аббат Конти и Пьер-Жак Мартелли. Они стали врагами, как говорят, из-за того, что каждый претендовал на благосклонность этой актрисы, и, как люди ученые, они сражались на перьях. Мартелли создал сатиру на Мафиеи, которого по анаграмме назвал Фемиа. Поскольку я был представлен Фламинии как кандидат в республику литературы, эта женщина сочла своим долгом почтить меня собеседованием. Я нашел ее неприятной по внешности, тону, стилю и даже по ее голосу; она им не говорила, но, давая понять, что она – знаменитость в республике литературы, говорила со мной как с букашкой, она как бы диктовала истины и полагала, что имеет на это право в свои семьдесят лет перед мальчишкой двадцати пяти лет, который еще не обогатил ни одной библиотеки. Чтобы поддержать беседу, я заговорил об аббате Конти и, к слову, процитировал два стиха этого человека глубокого ума. Она поправила меня добродушно на слове scevra, означающего отделенный, которое я произнес со звуком «в» согласным. Она сказала, что нужно здесь произносить как гласный «u», и что мне не следует сердиться, получая этот урок в первый же день своего пребывания в Париже.
   – Я хочу научиться, мадам, но не разучиться. Следует говорить scevra, а не sceura, потому что здесь синкопа к слову scévera.
   – Еще неизвестно, кто из нас двоих ошибается.
   – Вы, мадам, согласно Ариосто, который рифмует слово scevra со словом scévera.
   Она хотела продолжить, но поскольку ее муж, человек восьмидесяти лет, сказал, что она ошибается, она промолчала и с этого времени говорила всем, что я лжец. Муж этой женщины, Луис Риккобони, по сценическому имени Лелио, был тем, кто привез итальянскую труппу в Париж в шестидесятые годы, на службе у герцога – регента. Я был знаком с его заслугами. Он был очень красивым мужчиной и заслуженно пользовался славой любимца публики, благодаря своему таланту и нравственному облику. На этом ужине главное мое внимание было сосредоточено на Сильвии, слава которой была на подъеме. Я нашел, что она заслуживала того, что о ней говорили. Ей было пятьдесят лет, у нее была элегантная фигура, благородные манеры, непринужденные, любезные, она была весела, тонка в рассуждениях, обходительна со всеми, полна ума без намека на претенциозность. В ее лице была загадка, она была интересна и нравилась всем, и при всем том нельзя было назвать ее красавицей; но также никто не осмелился бы сказать, что она некрасива. Невозможно было назвать ее ни красавицей, ни дурнушкой, потому что ее характерная внешность бросалась в глаза. Какая же она была? Красавица; но по законам и в пропорциях, неизвестных никому в мире, кроме тех, кто, ощутив, что вовлечен оккультными силами в ее любовные сети, имел смелость вглядеться в свое состояние и силу – понять его природу.
   Эта актриса стала идолом всей Франции, и ее талант послужил опорой всех комедий, написанных для нее самыми великими авторами, и, прежде всего, Мариво. Без нее эти комедии не имели бы будущего. Невозможно найти актрису, способную ее заменить, и никогда ее не найдут, потому что такая актриса должна соединить в себе все стороны этого слишком сложного искусства театра, которыми Сильвия владела в совершенстве, – движение, голос, лицо, ум, осанку и понимание человеческого сердца. В ней невозможно было заметить искусственности, которая бы ее окружала и совершенствовала, в ней все было естественно.
   Чтобы быть во всем уникальной, она добавила к тем качествам, о которых я сказал, еще одно, без которого, если бы его не было, она не стала бы менее славной как комедийная актриса. Ее нравственность была безупречна. Она хотела иметь друзей, но никогда не любовников, смеясь над преимуществами, которыми могла бы воспользоваться, но которые для себя считала достойными презрения. Поэтому она пользовалась респектабельным положением в обществе, в возрасте, в котором это могло бы показаться смешным и почти обидным для любой другой женщины ее положения. По этой причине многие дамы самого высокого ранга удостаивали ее не только протекции, но и дружбы. По этой причине никогда капризный парижский партер не осмеливался ее освистывать в роли, которая ей не удалась. По общему единодушному мнению Сильвия была женщиной, стоящей выше своего сословия.
   Поскольку она не считала, что ее умное поведение может быть поставлено ей в заслугу, поступая так только из самолюбия, никакая гордыня, никакое чувство превосходства никогда не проявлялись в ней в ее отношениях с актрисами – своими товарищами, которые довольствовались тем, что блистали в свете ее таланта, не пытаясь прославиться своей добродетелью. Сильвия любила их всех и была любима всеми, она на публике воздавала им должное и хвалила их. Но она имела на это право: ей нечего было опасаться, ни одна не могла причинить ей малейшего вреда.
   Природа отпустила ей еще десяток лет жизни. Она угасла в возрасте шестьидесяти лет, десятью годами позже того, как я с ней познакомился. Парижский климат оказывает такое воздействие на женщин-итальянок. Я видел ее за два года до ее смерти играющей роль Марианны в пьесе Мариво, где она, казалось, сама была в возрасте Марианны. Она умерла в моем присутствии, держа сына за руку и давая ему последние советы, за пять минут до кончины. Она была с почетом похоронена у церкви Св. Спасителя без всяких возражений со стороны кюре, который сказал, что ее профессия актрисы никогда не мешала ей быть христианкой.
   Извините, читатель, за то, что я произнес в адрес Сильвии надгробное слово за десять лет до ее смерти. Когда я буду в том времени, я избавлю вас от этого.
   Единственная дочь, главный объект ее нежности, сидела на этом ужине за столом возле нее. Ей было только девять лет. Весь поглощенный достоинствами матери, я не обращал никакого внимания на дочь. Это должно было прийти позже. Очень довольный этим первым вечером, я возвратился в мое жилище у м-м Кинзон, – таково было имя моей хозяйки.
   Мадемуазель Кинзон при моем пробуждении зашла сказать, что снаружи стоит человек, который хочет предложить мне свои услуги в качестве слуги. Я увидел человека очень маленького роста. Это мне не понравилось, и я ему об этом сказал.
   – Мой малый рост, мой принц, послужит вашей уверенности, что я не надену вашу одежду, чтобы пуститься в какую-то авантюру.
   – Ваше имя?
   – Такое, как вы захотите.
   – Как? Я спрашиваю вас об имени, которое вы носите.
   – я не ношу никакого. Каждый хозяин, у которого я служу, дает мне имя, и у меня их было за всю жизнь более пятидесяти. Я буду зваться именем, которое вы мне дадите.
   – Но, наконец, вы должны иметь собственное имя, семейное.
   – Семейное? У меня никогда не было семьи. У меня было имя в юности, но за двадцать лет, что я в слугах и меняю каждый раз хозяина, я его забыл.
   – Я назову вас Эспри[22].
   – Вы оказываете мне честь.
   – Возьмите: пойдите, разменяйте мне этот луи.
   – Вот, пожалуйста.
   – Я вижу, вы богаты.
   – Весь к вашим услугам, месье.
   – Кто может мне поручиться за вас?
   – В бюро слуг, и также м-м Кинзон. Весь Париж меня знает.
   – Достаточно. Я буду давать вам тридцать су в день, я не буду вас одевать, вы будете спать у себя и будете являться ко мне каждое утро в семь часов.
   Ко мне зашел Баллетти и просил приходить к ним обедать и ужинать каждый день. Я сказал отвести себя в Пале-Рояль и оставил Эспри у дверей. Заинтересованный этой столь расхваливаемой прогулкой, я стал глядеть по сторонам. Я увидел довольно красивый сад, аллеи, обсаженные большими деревьями, пруды, высокие дома вокруг, множество прогуливающихся мужчин и женщин, лавочки там и тут, где продавали новые брошюры, ароматические воды, зубочистки, безделушки; я увидел соломенные стулья, которые сдавались за одно су, читателей газет, держащихся в тени, девиц и мужчин, завтракающих в одиночестве и в компании, официантов кафе, снующих быстро по лестнице, спрятанной среди деревьев. Я сел у пустого столика, гарсон спросил, чего я хочу, я спросил шоколаду без молока, и он его принес, мерзкого, в серебряной чашке. Я отставил его и сказал гарсону принести кофе, если он хорош.
   – Превосходный, я сам его вчера приготовил.
   – Вчера? Я не хочу его.
   – Есть прекрасное молоко.
   – Молоко? Я не пью его никогда. Сделайте мне чашку кофе на воде.
   – На воде? Мы делаем его только после обеда. Не хотите ли баварского желе? Графинчик оршада?
   – Да, оршад.
   Я нашел напиток превосходным и решил пить его ежедневно на завтрак. Я спросил гарсона, что слышно нового, и он сказал, что Дофина родила принца; сидящий рядом аббат сказал ему, что он глупец: она родила принцессу. Третий подошел и сказал:
   – Я из Версаля, и Дофина не родила, ни принца, ни принцессу.
   Он сказал, что я кажусь ему иностранцем, я ответил, что я итальянец, прибыл накануне. Он стал говорить со мной о дворе, о городе, о спектаклях; предложил мне все показать, я поблагодарил его; я пошел дальше, и аббат пошел со мной, называя мне имена прогуливающихся девушек. Нам встретился судейский, он обнял его, и аббат представил мне его как знатока итальянской литературы; я заговорил с ним по-итальянски, он мне складно отвечал, я посмеялся его стилю и сказал ему об этом. Он говорил в точности в стиле Боккаччо; мое замечание ему понравилось, но я заверил его, что не следует так говорить, хотя язык этого древнего автора превосходен. Менее чем через четверть часа мы прониклись дружескими чувствами, распознав сходные склонности. Он поэт и я поэт, он интересуется итальянской литературой, я – французской, мы обменялись адресами и договорились о взаимных визитах.
   Я увидел множество мужчин и женщин, скопившихся в углу сада и глядящих вверх. Я спросил у своего нового друга, что там такого замечательного. Он ответил, что они внимательно наблюдают за меридианом[23], держа в руках часы, чтобы заметить момент, когда тень стрелки покажет точку полудня, чтобы отрегулировать свои часы.
   – Разве не везде есть меридианы?
   – Да, но знаменит именно этот, в Пале-Рояль.
   Я не смог сдержать смеха.
   – Чему вы смеетесь?
   – Тому, что все меридианы должны быть равноценны; но вот, чистое ротозейство во всех отношениях.
   Он подумал немного и тоже рассмеялся, придав мне таким образом смелости критиковать добрых парижан. Мы вышли из Пале-Рояль через большую дверь и я увидел справа от себя множество народа, толпящегося возле табачной лавочки под названием Цибет.
   – Что это такое?
   – Вы сейчас тоже будете смеяться. Все эти люди стоят в очереди, чтобы купить табаку.
   – Разве только в этой лавке его продают?
   – Его продают повсюду; но вот уже три недели все используют только табак из лавочки Цибет.
   – Он лучше, чем другие?
   – Отнюдь нет; он, может быть, даже хуже, но с тех пор, как мадам герцогиня Шартрская ввела его в моду, все хотят только такой.
   – Каким образом она ввела это в моду?
   – Она останавливалась два-три раза в своем экипаже около этой лавки, покупая столько, чтобы наполнить свою табакерку и говоря публично молодой женщине-продавщице, что это лучший табак в Париже; зеваки, окружающие ее, передали новость другим, и весь Париж теперь знает, что если хочешь хорошего табаку, следует покупать его в Цибете. Эта женщина поймала фортуну, потому что продает табаку больше, чем на сто экю в день.
   – Герцогиня Шартрская, возможно, не знает, что осчастливила эту женщину.
   – Наоборот; это изобретение умной герцогини: она любит эту женщину, которая недавно вышла замуж, и, думая о том, что бы она могла сделать, чтобы ей помочь, пришла к мысли проделать такой трюк. Вы не можете себе представить, насколько парижане простаки. Вы в единственной стране мира, где умом можно достичь всего, где ум действительно ценится, но где полагать его в ком-то заранее – ошибка, и наличие где-то ума часто компенсируется обилием в других глупости; глупость характерна для этой нации, и, что удивительно, она дочь ума в том смысле, что, и это не парадокс, французская нация была бы умнее, если бы в ней было меньше умников.
   Боги, которым здесь поклоняются, хотя и не возводят им алтари, – это новизна и мода. Вот бежит человек, и все, кто его видит, бегут следом за ним. Они не остановятся, пока не распознают, что это глупость, но понять такое – большая редкость: у нас здесь есть люди, глупые с рождения, и до сих пор считающиеся умными. Табак у Цибетты – это маленький пример поведения городской толпы. Наш король, отправляясь на охоту, оказался как-то у моста Нейи и захотел вдруг выпить ратафии. Он остановился в кабачке и спросил там ее; по странному случаю, у бедного кабатчика оказалась бутылка, и король, выпив стакан, соизволил сказать тем, кто его окружал, что этот ликер превосходен, и спросил второй. Он не собирался заранее осчастливить кабатчика. Менее чем в двадцать четыре часа весь двор и весь город знали, что ратафия из Нейи – лучший ликер в мире, потому что король так сказал… Самые блестящие компании заявлялись в полночь в Нейи, чтобы выпить ратафии, и менее чем через три года кабатчик стал богат и выстроил на этом месте дом, на котором выбита надпись: Ex liquidis solidum[24], достаточно комичная, но сделавшая этого человека одним из наших академиков. Что это за святой, которому этот человек должен вознести благодарность за свое блестящее и быстрое возвышение? Глупость, легкомыслие, желание посмеяться.
   – Мне кажется, – сказал я, – что эти аплодисменты мнениям короля и принцев крови происходят из неодолимой привязанности нации, которая их обожает; она настолько велика, что их считают непогрешимыми.
   – Это верно. Все, что происходит в Франции, заставляет иностранцев предполагать, что нация обожает своего короля, но те из нас, кто склонен размышлять, видят, что эта любовь нации к монарху не более чем дешевая мишура. Какое основание может быть у любви, которая ни на чем не основана? Двор здесь не в счет. Король въезжает в Париж, и все кричат: «Да здравствует король!», потому что бездельники начинают так кричать. Это крики от веселости, может быть, от страха, который сам король, поверьте, не принимает за чистую монету. Ему не терпится вернуться в Версаль, где двадцать пять тысяч человек гарантируют ему защиту от гнева этого самого народа, который, поумнев, может начать кричать: «Смерть королю». Луи XIV это знал. Это стоило жизни нескольким советникам кабинета, которые осмелились говорить о созыве Генеральных Штатов в пору бедствий государства. Франция никогда не любила своих королей, за исключением Людовика Святого из-за его благочестия, Луи XII и Генриха XIV после их смерти. Король, который правит сейчас, прямо говорил, поднявшись после болезни: «Я удивляюсь этой всеобщей радости по поводу моего выздоровления, потому что не могу понять, за что они меня так любят» Надо воздать славу этой мысли нашего монарха. Он прав. Придворный философ должен был ему сказать, что его так любят, потому что его прозвище «Любимый».
   – Есть ли среди придворных философы?
   – Философов нет, потому что нельзя быть философом в роли придворного, но есть умные люди, которые, исходя из собственных интересов, держат язык за зубами. Не так давно король воздал хвалы удовольствию, полученному им от ночи, проведенной с мадам де ла М…, одному придворному, имя которого я вам не назову, говоря, что не думает, что найдется в целом мире другая женщина, способная доставить такое же. Придворный ему ответил, что его Величество так думает, потому что никогда не был в борделе. Придворный был отослан в свои земли.
   – Французские короли, мне кажется, правы в своей ненависти к созыву Генеральных Штатов, потому что окажутся в том же положении, что и папа, созвав конклав.
   – Не совсем так, но похоже. Генеральные Штаты станут опасны, если народ, составляющий третью часть государства, сможет нарушить равновесие между голосами знати и духовенства, но этого нет и никогда не случится, потому что невероятно, чтобы политики вложили шпагу в руки враждующих сторон. Народ хочет получить равные права, но ни король, ни министры никогда на это не согласятся. Такой министр будет или дурак, или предатель.
   Молодого человека, который вел со мной эту беседу и дал мне верное представление о нации, о парижском народе, о дворе и о монархе, звали Патю. Я должен был рассказать о нем. В разговорах он проводил меня до дверей Сильвии и высказал поздравление, что я вхож в этот дом.
   Я застал эту любезную актрису в прекрасной компании. Она представила меня всем собравшимся и рассказала мне о присутствующих. Имя, которое меня поразило, было Кребийон.
   Как, месье! – сказал я, – Я счастлив, что скоро: уже восемь лет вы меня так чаруете! Выслушайте, пожалуйста.
   Я пересказал ему самую красивую сцену из его «Зенобии и Радамиста», переведенную мною белым стихом. Сильвия была очарована, видя удовольствие, которое испытал восьмидесятилетний Кребийон, слушая сцену на языке, который любил больше, чем свой. Он повторил сцену по-французски и отметил вежливо места, которые, как он сказал, я улучшил. Я поблагодарил, не поддавшись на комплимент. Мы сидели за столом и, отвечая на расспросы о том, что я увидел замечательного в Париже, я рассказал ему обо всем, что увидел и понял, за исключением беседы с Патю. Проговорив со мной не менее двух часов, Кребийон, который лучше всех других понял, какой путь мне пришлось преодолеть, чтобы понять хорошие и дурные черты его нации, сказал мне такие слова:
   – Для первого дня, месье, нахожу, что вы многое поняли. Вы достигли большого прогресса. Я считаю, что вы хорошо рассказываете. Вы говорите по-французски так, что вас легко понять, но все, что вы сказали, вы излагали итальянскими фразами. Вы прислушиваетесь к окружающему, интересуетесь им и вызываете своим свежим взглядом повышенное внимание у многих, вас слушающих; скажу вам также, что ваш жаргон завоевывает одобрение слушателей, потому что он странен и нов, и вы в стране, где любят прежде всего то, что странно и ново, но, несмотря на это, вы должны с завтрашнего дня, не позже, приложить все усилия, чтобы научиться хорошо говорить на нашем языке, потому что через два или три месяца те, кто сегодня вам аплодирует, начнут смеяться над вами.
   – Я это понимаю и боюсь этого; поэтому моей главной целью по прибытии сюда было приложить все силы на изучение французского языка и литературы, но как мне, месье, найти учителя? Я ученик несдержанный, задающий много вопросов, любопытный, надоедливый, ненасытный. Я недостаточно богат, чтобы платить такому учителю, если предположить, что я его найду.
   – Пятьдесят лет, месье, я ищу такого ученика, как вы описали, и это я вам буду платить, если вы хотите приходить ко мне брать уроки. Я живу у Маре, на улице «des Douze portes»[25], у меня есть лучшие итальянские поэты, которых я попрошу вас переводить на французский, и я никогда не сочту вас ненасытным.
   Я согласился, не умея выразить все мое чувство благодарности. Кребийон был ростом шести футов, на три дюйма выше меня, хорошо ел, разговаривал любезно и не подсмеиваясь, и знаменит был своими меткими словечками. Он провел жизнь, никуда, за редким исключением, не выезжая и почти ни с кем не встречаясь, держал постоянно во рту трубку и был окружен восемнадцатью или двадцатью кошками, с которыми развлекался большую часть дня. У него была старая гувернантка, кухарка и слуга. Его гувернантка заботилась обо всем, держала его деньги и не позволяла ему во что бы то ни было вникать, ни в чем не давая ему отчета. Весьма примечательным было следующее. Его физиономия была похожа на львиную или кошачью морду, что одно и то же. Он был королевским цензором, что, как он мне говорил, его забавляло. Его гувернантка читала ему творения, которые ему приносили, и приостанавливала чтение, когда ей казалось, что вещь заслуживает его цензуры, и я смеялся от его диспутов с этой гувернанткой, когда он был иного с ней мнения. Я услышал однажды, как эта женщина отослала кого-то, кто пришел за своей проверенной рукописью, говоря ему:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация