А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 3" (страница 10)

   – Но, – говорит г-н Дандоло, – ты провел ночь с девушкой, которую называют супругой.
   – Несомненно, но я никому не обязан давать отчет, что я делал этой ночью. Вы со мной согласны, г-н де ла Хэйе?
   – Прошу вас не спрашивать мое мнение, потому что я ничего не знаю. Однако я скажу, что не следует так уж пренебрегать слухами. Нежные эмоции, исходящие от вас, являются причиной того, что циркулирующие слухи меня огорчают.
   – Почему же то, что могут говорить, не огорчает ни меня, ни г-на де Брагадин?
   – Я вас уважаю, но я научился опасаться клеветы. Говорят, что для того, чтобы соединиться с девушкой, которая живет со своим дядей, уважаемым священником, вы наняли женщину, которая назвалась ее матерью и, опираясь на силу начальников Совета Десяти, смогли ее получить. Сам фанте Совета Десяти показал, что вы были в гондоле вместе с так называемой матерью, когда туда села эта девушка. Говорят, что применение вами силы при изъятии этой мебели было неправомерным; и вам понравилось заставить трибунал служить инструментом ваших преступлений. Говорят, наконец, что когда вы, тем не менее, женитесь на девушке, что неминуемо должно случиться, начальники Совета не станут замалчивать те средства, к которым вы прибегли, чтобы достичь своей цели.
   Я холодно ему ответил, что разумный человек, услышав историю, в которой присутствуют криминальные обстоятельства, перестает быть разумным, если повторяет ее другим, потому что если она клеветническая, он становится соучастником клеветников.
   После этого наставления, которое заставило его покраснеть, и которое мои друзья сочли мудрым, я попросил его быть всегда спокойным на мой счет, понимая, что я вижу доблесть только в следовании закону, и пренебречь молвой, как это делаю я, когда слышу, как злопыхатели дурно говорят о нем.
   Эта маленькая история развлекала весь город дней пять-шесть; затем она канула в забвение.
   Однако три месяца спустя, поскольку я ни разу не ездил в Лючию и не отвечал на письма, которые мне писала мадемуазель Маркетти, а также не давал курьерам денег, которые она у меня просила, она решилась на демарш, который мог бы иметь некие последствия, но не возымел их.
   Игнасио, фанте грозного трибунала государственных инквизиторов, предстал передо мной в тот момент, когда я сидел за столом с г-ном де Брагадин, двумя другими друзьями, де ла Хэйе и двумя иностранцами. Он вежливо говорит мне, что сеньор Контарини дель Зоффо желает со мной поговорить, и что он будет у себя на Мадонна дель Орто завтра в такой-то час. Я ответил еиу, поднявшись, что не премину последовать приказу Экселенца. Он тотчас ушел, а я не мог понять, что может хотеть столь значительная личность от моей маленькой персоны. Это послание, однако, вызвало у нас некоторую растерянность, потому что тот, кто меня вызывал, был государственный Инквизитор. Г-н де Брагадин, который им был в то время, когда входил в Совет, и был в курсе его дел, сказал мне спокойным тоном, что мне нечего опасаться.
   – Игнасио, – сказал он, – будучи одетым в обычное платье, явился не как порученец трибунала, и г-н Контарини собирается с тобой побеседовать только как частное лицо, поэтому он сказал тебе приходить к нему в его дворец, а не в присутствие. Это суровый старик, но справедливый, с которым ты должен говорить прямо, придерживаясь правды, особенно если рискнешь отрицать свое участие в каких-то плохих делах.
   Эта инструкция мне понравилась и была мне полезна. Я появился в прихожей этого сеньора в назначенный час.
   Обо мне было объявлено, и меня не заставили ждать. Я вошел, Экселенца, сидя, с минуту осматривал меня вдоль и поперек, не говоря ни слова. Затем он позвонил и сказал вошедшему лакею ввести двух людей, находящихся в соседней комнате. Я увидел входящими, без малейших признаков удивления, вдову Маркетти и ее дочь. Сеньор спросил меня, знаю ли я их.
   – Я должен их знать, монсеньор, поскольку мадемуазель станет моей женой, если своим поведением докажет, что достойна ею быть.
   – Она хорошо себя ведет, она живет вместе с матерью в Лючии, вы ее обманули, почему вы уклоняетесь от женитьбы, почему вы избегаете с ней видеться, не отвечаете на ее письма и оставили ее в нужде.
   – Я могу жениться, только получив средства существования, и это может случиться только через три-четыре года, в случае получения должности благодаря протекции г-на де Брагадин, моей единственной опоры. В этот период она будет жить милостью божьей. Я женюсь на ней, только если буду уверен, в частности, в том, что она не видится с аббатом, своим кузеном в четвертом колене. Я не хожу к ней, поскольку мой духовник и моя совесть мне запрещают туда идти.
   – Она хочет, чтобы вы сделали ей предложение женитьбы по всей форме и предоставили средства, на что жить.
   – Ничто не обязывает меня делать ей такое предложение, а поскольку я сам не имею, на что жить, невозможно, чтобы я предоставил это ей. У своей матери она не может умереть от голода.
   – Когда она была с моим кузеном, – прервала меня мать, – он ей ни в чем не отказывал. Она туда вернется.
   – Если она туда вернется, – сказал я, – я не стану оплачивать его расходы; и Экселенца увидит, что я прав, уклоняясь от женитьбы, пока она не образумится.
   Экселенца сказал мне, что я могу идти, и что все сказано. Я больше ничего не слышал об этом деле, и пересказ диалога увеселил обед у г-на де Брагадин.
   1750 год. В начале карнавала я выиграл терно в лотерее, что принесло мне три тысячи текущих дукатов. Фортуна сделала мне этот подарок, в такой момент, когда я в нем не нуждался. Я провел осень, играя каждый день, и держал банк. Это было маленькое казино на паях, где не смел появляться никто из венецианских ноблей, потому что один из пайщиков был офицер герцога де Монталегре, посла Испании. Нобли утесняли частных граждан в аристократическом правительстве, где равенство соблюдалось только между членами руководства. Я взял тысячу цехинов у г-на де Брагадин, имея намерение совершить путешествие во Францию сразу после ярмарки Вознесения. С этой идеей я постарался провести карнавал, не рискуя своими деньгами, понтируя в игре. Один патриций, очень порядочный человек, играя, предложил мне четвертую часть в своем банке, и в первый день поста мы оказались владельцами значительной суммы.
   В середине поста мой друг Баллетти, который второй раз станцевал балеты в Мантуе, приехал в Венецию, чтобы поставить их в театре С. Мозес во время ярмарки. Я обрадовался, увидев его вместе с Мариной, которая, однако, не поселилась с ним вместе. Она нашла в этот раз английского еврея по имени Мендес, который тратил на нее много денег. Этот еврей, с которым она дала мне обед, передал мне новости о моей дорогой Терезе-Беллино, рассказав, что был в нее влюблен и сохранил о ней добрые воспоминания. Это замечание меня порадовало. Я поздравил себя с тем, что Генриетта не торопилась меня повидать, в то время как я был занят своим проектом, потому что я бы легко снова влюбился в нее, и Бог знает, к чему бы это привело.
   В это время барон де Бавуа получил назначение на службу Республике в качестве капитана, и сделал там карьеру, как я об этом расскажу в свое время.
   Де ла Хэйе занялся воспитанием молодого человека по имени Феликс Кальви, и год спустя сопровождал его в Польшу. Я расскажу в соответствующем месте, как я нашел его в Вене три года спустя.
   В это же время я намеревался поехать на ярмарку в Реджио, затем в Турин, где по случаю свадьбы герцога Савойского с инфантой Испанской, дочерью Филиппа V, находилась вся Италия, затем в Париж, где Мадам, супруга дофина, была беременна и готовились превосходные празднества в ожидании принца. Баллетти собирался также проделать такой вояж. Его отец и его мать, знаменитая комедиантка Сильвия, призывали его в лоно семьи. Он собирался танцевать в Итальянском театре и играть там роли первых любовников. Я не мог бы выбрать компанию более приятную и более полезную с точки зрения получения тысячи преимуществ в Париже и большого количества прекрасных знакомств.
   Я взял отпуск у г-на де Брагадин и двух других друзей, пообещав им вернуться по истечении двух лет. Я оставил своего брата Франко в художественной школе баталистов Симонетти по прозвищу Пармезан, обещая ему подумать о нем, когда окажусь в Париже, где в это время он наверняка сделает карьеру. Читатель увидит, каким образом я сдержал слово.
   Я оставил также в Венеции своего брата Джованни, который вернулся туда вместе с Гуарьенти, объехав Италию. Он приехал из Рима, где четырнадцать лет был в школе шевалье Менгса. Он возвратился в Дрезден в 1764 году и умер там в 1795 году.
   Я выехал из Венеции после Баллетти, который ожидал меня в Реджио. Это случилось первого июня 1750 года. Я ехал, очень хорошо экипированный, при деньгах, и в уверенности, что их не потеряю, будучи настроенным благонравно.
   Четырехвесельная пеота высадила меня на берег у Моста Черного Озера через двадцать четыре часа после отплытия. Это было в полдень. Я нанял коляску, чтобы к обеду доехать до Феррары.

   Глава VII

   Мой проезд через Феррару и комическое приключение. Прибытие в Париж в 1750 году.
   Мне 25 лет.
   Я сошел с пеоты в поддень у Моста Черного Озера и нанял коляску, чтобы побыстрее добраться до Феррары и там пообедать. Я сошел у гостиницы Сен-Марк и вошел в нее вслед за лакеем, который отвел меня в мою комнату. Веселый шум, доносящийся из одной из открытых зал, привлек мое внимание. Я вижу десять – двенадцать человек, сидящих за столом, и хочу проследовать дальше, но я остановлен одним из них: «Вот и он», – произносит красивая женщина, поднимается и направляется ко мне с распростертыми объятиями, обнимает меня и говорит:
   – Быстро куверт для моего дорогого кузена, и поместите его сундук в комнату рядом с этой.
   Молодой человек подходит ко мне, и она ему говорит:
   – Не говорила ли я вам, что он должен приехать сегодня или завтра?
   Она усаживает меня рядом с собой, и все, поднявшиеся было, чтобы меня приветствовать, усаживаются снова.
   – У вас наверняка пробудился аппетит, – говорит она, наступив мне на ногу, – я представляю вам моего суженного, и вот мой свекор и моя свекровь. Эти дамы и господа – друзья дома. Почему моя мать не приехала с вами?
   Наконец, настал момент, когда я должен был заговорить.
   – Ваша мать, дорогая кузина, будет здесь через три-четыре дня.
   Я внимательно вглядываюсь в плутовку и узнаю Каттинеллу, очень известную танцовщицу, с которой до того в жизни ни разу не разговаривал. Я вижу, что она назначает мне играть роль некоего фальшивого персонажа в пьесе собственного сочинения, в котором она нуждается для ее завершения. Заинтересовавшись узнать, обладаю ли я тем талантом, который она во мне предполагает, я с удовольствием принимаю роль, уверенный, что она мне ее компенсирует, по крайней мере, своими тайными милостями. От меня требуется хорошо сыграть роль, не скомпрометировав себя. Под предлогом того, что мне полагается проголодаться, я ем, воспользовавшись этим временем, чтобы согласовать наши действия. Она дает мне хороший образчик своего ума, объясняя всю суть интриги некими фразами, которые бросает, пока я ем, то одному, то другому из компании. Я узнаю, что ее свадьба может состояться только по приезде ее матери, которая должна привезти ее одежды и бриллианты, и что я – маэстро, который направляется в Турин, чтобы сочинить музыку для оперы в честь свадьбы герцога Савойского. В уверенности, что это не сможет мне помешать выехать завтра, я вижу, что ничем не рискую, играя этого персонажа. Если я не получу ночной компенсации, на которую рассчитываю, я смогу сказать компании, что она сошла с ума. Каттинелле могло быть лет тридцать, она была очень хорошенькая и славилась своими интригами.
   Так называемая свекровь, сидящая против меня, наполняет мой стакан и, поскольку я должен протянуть руку, чтобы его взять, она видит, что я держу руку, как будто поврежденную.
   – Что это? – спрашивает она.
   – Маленькое растяжение, которое пройдет.
   Каттинелла, усмехнувшись, говорит, что это досадно, потому что нельзя будет послушать меня за клавесином.
   – Я в восторге, что это вызывает у вас смех.
   – Я смеюсь, потому что вспоминаю фальшивое растяжение, которое я изобразила два года назад, чтобы не танцевать.
   После кофе свекровь говорит, что мадемуазель Каттинелла должна поговорить со мной о семейных делах, и нужно нас оставить одних; наконец, я оказываюсь наедине с этой плутовкой в комнате, смежной с ее и предназначенной для меня.
   Она бросилась на канапе, заливаясь смехом, который не могла унять. Она сказала мне, что была во мне уверена, хотя знала меня лишь по виду и по имени, и кончила, сказав, что было бы хорошо, если бы я уехал завтра.
   – Я здесь, – сказала она, – уже два месяца без единого су: у меня несколько платьев и немного белья, которое я должна была бы продать, чтобы жить, если бы не влюбила в себя сына хозяина, которому внушила, что стану его женой и принесу ему в приданое двадцать тысяч экю в бриллиантах, которые у меня в Венеции и которые должна привезти моя мать. Моя мать ничего не имеет, не знает об этой интриге и не собирается выбираться из Венеции.
   – Скажи мне, прошу тебя, каково будет завершение этого фарса: я предвижу, что оно будет трагическим.
   – Ты ошибаешься. Очень комическим. Я жду здесь любовника – графа де Холстейн, брата Выборщика из Майнца. Он написал мне из Франкфурта, что выехал оттуда и должен сейчас быть уже в Венеции. Он приедет за мной, чтобы отвезти на ярмарку в Реджио. Если мой суженый вздумает проделать что-нибудь злое, он его наверняка поколотит, заплатив ему однако все, что я задолжала, но я не хочу, ни чтобы он платил, ни чтобы колотил. В момент отъезда я шепну ему на ушко, что я вернусь, и все пройдет спокойно, потому что я пообещаю выйти за него замуж по возвращении.
   – Это замечательно, у тебя ангельский ум, но я не буду ждать твоего возвращения, чтобы жениться на тебе, это должно случиться сейчас.
   – Какая глупость! Дождись хотя бы ночи.
   – Нет уж, потому что мне кажется, что я слышу лошадей твоего графа, который подъезжает. Если он не приедет, мы ничего не потеряем и ночью.
   – Но ты меня любишь?
   – Безумно; ну что ж? Твоя пьеса заслуживает, чтобы я тебя обожал, и я тебя в этом уверяю. Давай быстрее.
   – Подожди. Закрой дверь. Ты прав. Это эпизод, но он очень мил.
   К вечеру весь дом поднялся к нам и предложили пойти подышать воздухом. Только собрались, как послышался шум экипажа, запряженного шестеркой лошадей, подъезжающего к почте. Каттинелла выглядывает в окно и говорит всем, чтобы уходили, потому что это принц, который приехал за ней, и что она в этом уверена. Все выходят, и она выгоняет меня в мою комнату и там запирает. Я отлично вижу берлину, останавливающуюся перед гостиницей, и вижу выходящего из нее сеньора, в четыре раза толще меня, поддерживаемого двумя слугами. Он входит, заходит к новобрачной, и мне из всех развлечений достается только удобство выслушивать все беседы и наблюдать через щель все, что проделывает Каттинелла с этой огромной машиной. Но это развлечение меня, в конце концов, утомляет, потому что длится пять часов. Они велели собрать все пакеты Каттинеллы, погрузить их на берлину, поужинали, опустошили кучу бутылок рейнского вина. В полночь граф де Холстейн отбыл, как и прибыл, и увез новобрачную от супруга. Никто не заходил в мою комнату за все это время, и я не осмелился позвать. Я боялся быть разоблаченным, и не знал, как немецкий принц воспримет случившееся, если узнает, что у него был скрытый наблюдатель его нежностей, что не доставило удовольствия никому из персонажей, которые в этом были замешаны. Я предавался размышлениям о ничтожности рода человеческого.
   После отъезда героини я увидел в щель хозяйского сына; я постучал, чтобы он мне открыл, и он сказал мне жалобным голосом, что надо взломать замок, потому что мадемуазель увезла ключ. Я попросил его сделать это, потому что я голоден, и это было проделано. Он составил мне компанию за столом. Он сказал, что мадемуазель улучила момент, чтобы заверить его, что вернется через шесть недель, он сказал, что она плакала, давая ему это заверение, и что она его поцеловала.
   – Принц оплатил ее расходы?
   – Отнюдь нет. Мы бы не взяли, если бы он предложил. Мое будущее было бы оскорблено, потому что вы не можете себе представить, насколько благородно она мыслит.
   – Что говорит ваш отец о ее отъезде?
   – Мой отец всегда плохо думает о людях; он говорит, что она больше не вернется, и моя мать склоняется больше к его мнению, чем к моему. Но вы, синьор маэстро, что думаете вы?
   – Что если она вам так сказала, то несомненно вернется.
   – Если бы она не собиралась вернуться, она бы меня в этом не заверила.
   – Точно. Вот что называется рассуждать.
   Мой ужин состоял из остатков того, что готовил повар графа, и я выпил бутылку рейнского, которую Каттинелла припрятала от него для меня. После ужина я сел в почтовую карету и уехал, заверив беднягу, что уговорю кузину вернуться раньше, насколько это будет возможно. Я хотел заплатить, но он не захотел ничего брать. Я приехал в Болонью через четверть часа после Каттинеллы и остановился в той же гостинице. Я улучил момент, чтобы поведать ей о беседе, которую имел с ее дурнем – возлюбленным.
   Прибыв в Реджио перед ней, я не смог с ней переговорить, потому что она не отлучалась от своего графа. Я провел всю ярмарку так, что ничего не произошло такого, о чем стоило бы написать. Я отъехал из Реджио вместе с Баллетти и приехал в Турин, который хотел посмотреть. Когда я проезжал там вместе с Генриеттой, я останавливался только, чтобы сменить лошадей.
   Я нашел в Турине все равно красивым – город, двор, театр и женщин, всех прекрасных, начиная с герцогинь Савойских. Мне однако смешно, когда говорят, что там превосходная полиция, при том, что улицы полны нищих. Эта полиция, однако, была главным делом самого короля, очень умного, как это всем известно из истории. Но я был в достаточной мере ротозеем, чтобы не поглазеть на лицо этого монарха. Поскольку я в жизни никогда не видел короля, представление о бастарде заставляло меня думать, что король должен иметь в лице что-то редкое в смысле красоты или величия, не присущее другим людям. Для молодого думающего республиканца, мое представление не было совсем уж глупым, но я очень быстро отказался от него, когда увидел короля Сардинского, уродливого, горбатого, хмурого и подлого во всех своих проявлениях. Я прослушал пение Аструа и Кафарелло, увидел танец Леофруа, на которой в это время женился знаменитый танцовщик Бодэн. Ни одно любовное увлечение не всколыхнуло в Турине мир в моей душе, если не считать дочери прачки, с которой у меня произошел несчастный случай, о котором я пишу только из-за того, что он преподал мне пример из физики.
   После того, как я употребил все свои возможности, чтобы организовать встречу с этой девушкой, у меня, у нее, или где-то еще, и не достиг успеха, я решился заиметь ее, употребив немного силы внизу у черной лестницы, которой она обычно спускалась, уходя от меня. Я спрятался внизу, и когда увидел ее выходящей из моей двери, прыгнул на нее и, начав с нежностей и продолжив прямым действием, овладел ею на последних маршах лестницы; но при первых же толчках единения сильный и необычный звук прозвучал из места, соседнего с тем, что я занял, замедлив момент моего экстаза, тем более, что подвергшаяся нападению закрыла свое лицо рукой, чтобы скрыть от меня стыд, который ощутила от своей бестактности.
   Я успокоил ее поцелуем и хотел продолжить, – но вот, новый шум, еще более громкий, чем первый; я продолжаю, и вот – третий, затем четвертый, и с такой регулярностью, что это напоминает басы оркестра, которые отбивают такт по мере развития музыкальной пьесы. Этот звуковой феномен вдруг доходит до моей души, заставляя осознать затруднительное положение и конфуз, который испытывает моя жертва; Вся эта сцена предстает в моем уме столь комически, что я вынужден выпустить добычу из рук. Она пользуется этой ситуацией, чтобы скрыться. С этого дня она не осмеливалась больше показываться мне на глаза. Я остался сидеть на этой лестнице еще с четверть часа, прежде чем смог преодолеть комизм происшествия, которое заставляло меня смеяться всякий раз, когда я о нем вспоминал. Я подумал в дальнейшем, что девица, возможно, создала это неудобство намеренно. Оно могло также происходить из-за ее органического строения, и в этом случае она должна считать это даром Провидения, который ей из чувства неблагодарности, возможно, кажется дефектом. Я полагаю, что три четверти галантных женщин покончили бы с собой, если бы были подвержены этому явлению, по крайней мере, если они не были убеждены, что их любовники участвуют в этом тоже, потому что в таком случае странная симфония могла бы добавить приятности в счастливом совокуплении. Можно легко также представить себе устройство, действующее по принципу шлюза, действие которого состоит в том, чтобы производить ароматические взрывы, потому что одно чувство не должно страдать, когда другое радуется, и запахи играют немаловажную роль в забавах Венеры.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10] 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация