А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Милый друг Натаниэл П." (страница 23)

   Глава 17

   – Так ты теперь встречаешься с Грир?
   Щурясь от бьющего в глаза полуденного солнца, Нейт и Аурит шли по Пятой авеню в Парк-Слоупе. Ветер трепал шарфы. Аурит лишь недавно вернулась из поездки, проведя две недели в Германии и одну в Израиле.
   В ее голосе Нейт различил не только нотку неодобрения. Он знал, как Аурит относится к Грир: считает ее болтливой пустышкой. Раньше он и сам придерживался того же мнения. Сейчас его задел тон, которым Аурит задала вопрос, сделав ударение на «ты».
   – Грир действительно умна, – сказал он, когда они уже почти достигли места назначения. Сказал – и почти сразу же пожалел о сказанном.
   – Нисколько в этом не сомневаюсь, – отозвалась Аурит, открывая стеклянную дверь ресторана. – В том смысле, что карьеру она выстроила весьма успешно. Напомни-ка, сколько ей заплатили за последнюю секс-книжку?
   На них пахнуло теплом с сильным запахом кленового сиропа. Хостесса с австралийским акцентом провела гостей по узкому проходу к столику в глубине зала.
   К тому времени, когда они расположились за ним, нить разговора потерялась. Аурит отсутствовала довольно долго, так что тем для обсуждения хватало. Ведь Ганс наконец-то собрался переехать в Нью-Йорк!..
   – Фантастика, – сказал Нейт.
   Аурит рассказала, как они дошли до этого, какие разговоры вели и какие планы строили.
   Потом спросила, поговорил ли он с Ханной.
   – А ты с ней уже говорила?
   – Я первая спросила.
   Нейт насыпал сахару в кофе.
   – Не будь такой.
   – Ладно. Мы с ней обменялись емейлами. Короткими. Ханна не много чего сказала.
   – Ну… По-моему, она чуточку свихнулась.
   Аурит поставила чашку, и столик заметно качнулся.
   – Не надо так, Нейт. Это ужасно. Тем более что Ханна повела себя очень достойно. Ничего плохого о тебе не сказала, – она выпятила подбородок и посмотрела ему в глаза. – Что все-таки случилось?
   – Если коротко, она сказала, что я самый большой из живших когда-либо придурков, – Нейт провел ладонью по волосам и попытался легкомысленно улыбнуться: мол, что тут поделаешь? Вообще-то, сам факт того, как быстро все разрешилось, оставил его в некотором смятении.
   Аурит склонила голову набок:
   – Что ты сделал, Нейт?
   – Ничего.
   – Рассказывай все, как есть. Чем ты ее достал?
   – Повторяю, я ничего такого не сделал. В том-то и проблема.
   – Угу…
   – Я даже не ответил на ее емейл.
   – Ты извинился?
   – Ты не видела, что она написала в ответ на мое молчание. После такого извиняться уже поздно.
   Аурит покачала головой:
   – Чудненько.
   Нейт хотел пошутить – мол, на улицах Нью-Йорка его уже дожидается целая армия враждебно настроенных женщин во главе с Джулиет. Даже притворявшаяся другом Элайза оказалась наполовину во вражеском лагере. И вот теперь их ряды пополнила Ханна. Между тем противную сторону представлял один Нейт. От шутки он все-таки воздержался. Да и шутить, собственно, не хотелось. Каждый раз, когда он думал о Ханне, ему становилось не по себе. Поэтому Нейт предпочитал не думать.
   – В письме Ханна старалась сдерживаться, – продолжала Аурит. – Но мне кажется, она очень расстроена. Откровенно говоря, я удивлена, что ты говоришь об этом так легко. – Она с любопытством посмотрела на него. – Вы ведь были вместе… сколько – месяцев пять или шесть, да?
   – Пять, – пробормотал Нейт.
   – И она ведь нравилась тебе. Даже очень.
   Нейт поискал взглядом тарелку, которую уже унесли.
   – Может быть, у нас с Грир все будет недолго, – неожиданно для себя сказал он. – Может быть…

   Постелью закончилось уже первое свидание. Поскольку Грир весь вечер откровенно флиртовала, Нейта это не удивило. Сюрпризом стало то, что сразу после она расплакалась. Такая переменчивость, то, как легко и неосознанно произошел переход от вульгарной аффектации – к простодушной, смутила его, обеспокоила и странным образом восхитила. Он как будто стал свидетелем того, как змея сбрасывает кожу – гипнотическое зрелище. Магическая ночь… Утром Нейт уходил с таким чувством, будто прожил целую жизнь.
   Когда он пришел, чтобы забрать ее на третье свидание – Грир воодушевляла его на старомодные рыцарские жесты, что было странно, сам он чувствовал, что приходит к ней исключительно ради постельных утех, – то застал еще не одетой для выхода. Растрепанной. С заплаканными глазами. Комбинированный удар – замечание от редактора; неприятность в автобусе, где какая-то толстуха обвинила Грир в том, что та толкнула ее; и разговор с сестрой – совершенно ее «уничтожил».
   В первый момент ситуация вызвала неприятные ассоциации с Элайзой – та же бесконечная река слез. Нейт ощутил импульс уйти. Но не ушел. Даже желания такого не возникло. Самое яркое впечатление от той ночи оставил другой образ: блеск колечка на ее пупке, мигавшего в лунном свете в такт движениям ее тела…
   Разгул затягивался.
   Как оказалось, Нейт ошибался в природе ее интереса к нему. Ее привлек к нему отнюдь не «интеллектуальный багаж». Как сказала сама Грир, она ощутила некое могучее, «почти кинетическое», физическое притяжение. Такое откровение невероятным образом завело Нейта, совсем не привыкшего видеть себя источником эротических чар. А еще – он поверил ей. Грир умела описывать собственные эмоции. Сказанное ею идеально совпало с тем, что чувствовал он сам, – тем влечением, которое он лелеял задолго до того, как они сошлись.
   Когда-то давно Нейт занес Грир в ту категорию людей, которые, за четыре года пребывания в колледже – Сары Лоуренс, Вассара, Галлатина или каком-то другом модном прогрессивном учреждении, где громогласно провозглашенная цель современной педагогики «учить думать» достигалась без привлечения реальных фактов, – собрали на удивление мало действительных знаний. Ее невежество, незнание вещей, имевших место в истории – знаменитых ограблений, расколов, голоданий, – было почти трогательным. В равной мере она не имела понятия о книгах и идеях, имевших, по общему мнению, всемирное значение. Но зато у Грир хватало собственных идей, самых разных! Просто коренились они в рамках узкого контекста поп-культуры и определенного направления женской литературы. Она твердо и искренне верила в свое превосходство над напыщенными ничтожествами и относилась к ним с непоколебимым презрением. Как и Нейт, Грир не была подделкой. В отличие от Элайзы, она не притворялась. Грир смотрела вам в лицо и говорила: «Правда? Вы спрашиваете, читала ли я «Войну и мир»? Вы действительно не знаете ответ?»
   Как он и сказал Аурит, Грир была умна. Ее мозг не был обременен тем, без чего можно обойтись, но она обладала природным даром диалектического ведения спора, быстро отыскивала бреши в вашей логике и приводила контраргументы. Когда подводила диалектика, она прибегала к имеющемуся в ее распоряжении другому мощному инструменту: слезам. Использование этого риторического средства считалось вполне законным: слезы проходили под рубрикой искренности.
   Грир не отличалась строгостью к себе и самокритичностью, но была пылкой и чуткой, в важных вопросах демонстрировала огромный запас эмоций. Как и ее произведения, Грир волновала, обвораживала, увлекала. То, что Нейт принимал за некоторую искусственность, оказалось театральностью, что совсем не одно и то же и что было неотъемлемой составляющей ее яркой и живой натуры. Прошло совсем немного времени, и он подпал под очарование ее разнообразных и зачастую странных интересов и увлечений: на этой неделе, к примеру, у нее вдруг просыпалась страсть к пиньятам или крошечным открыточкам, которые на прошлой удостоились всего лишь одного предложения.
   Обратил Нейт внимание и на то, как реагируют на нее люди. Грир определенно обладала сильной харизмой, талантом рассказчика и безупречным вкусом, благодаря которому одевалась так же модно и эффектно, как и Элайза со своим шиком, но без суетливости и вычурности последней. Она уверенно чувствовала себя в обществе, щедро изливая внимание на самых стеснительных и неловких в любой группе. Как-то вечером Грир, аккомпанируя себе на гитаре, исполнила для него песню из репертуара Лиз Фэр[75]. Растрепанные волосы она наскоро собрала в «хвост», тонкая лямка топа сползла с плеча. Голос у нее был слабый, сырой, но до боли прелестный, и Нейт, наблюдая за ней, подумал, что никогда в жизни не видел ничего сексуальнее и трогательнее. Прелестная и жесткая, печальная и зажигательная – такой была Грир.
   Что касается Нейта, то Грир считала его «интеллектуальное что-то там» чем-то скучным, своего рода мастурбаторным упражнением, и терпела с примерно той же снисходительностью, с какой он сносил то, что мысленно называл «ребяческим любованием собственного пупка», характеризовавшим всю ее работу. Такое отношение к писаниям друг друга нет-нет да и проскакивало в брошенных в запале – а стычки у них начались почти одновременно с тем, как отношения перешли на серьезный лад, – ремарках.
   Гордясь своей честностью, Грир, строго говоря, отступала от правды. Она не столько изобретала что-то, сколько тасовала и перетряхивала факты, как цветные шарики в стеклянной вазе, вряд ли толком понимая, что делает. Говоря что-то, Грир искренне верила, что говорит правду, и этого ей было достаточно. Когда ее загоняли в угол, она обращалась к манипулированию и не испытывала при этом ни малейших угрызений совести. Вот так и получалось, что даже мелкий спор из-за того, что он опоздал или не сделал то, что, по ее мнению, должен был сделать – не взял, к примеру, трубку, когда она звонила, – разгорался в сражение. И тогда она предъявляла какие-то нелепые претензии, а он приходил в такую ярость из-за ее «лживости», «манипуляций» или «банальности», что считал себя вправе забыть о приличиях и такте. Однажды Нейт вслух произнес «ребяческое любование собственным пупком», и это задело ее сильнее, чем «дура» и «сука», которые тоже слетали с его языка. (Для Нейта, говоря откровенно, то были волнительные моменты, и грубые слова отзывались дрожью запретного удовольствия. Зная, что может разговаривать с женщиной таким языком и ему ничего за это не будет, что, в худшем случае, она крикнет в ответ: «Сам долбанный кусок дерьма», он чувствовал себя свободным от социальных ограничений.)
   Удивительно, но из бурных схваток оба выходили пусть и со шрамами, но также и очистившись от негативных эмоций. В промежутках между перечислением ее преувеличенных изъянов и недостатков, обвинений в бесчестности и всем прочем, прорывалось всякое. Нейт говорил, например, что больше всего его раздражает, когда она, этим своим голосом, спрашивает: «Ты на меня злишься?» Грир не оставалась в долгу и называла с полсотни гадостей, которые делает он. Вот уж и впрямь придурок, каких поискать! Он находил сотни способов унизить как ее, так и женщин вообще. Запугивал, когда они спорили, да так, что доводил порой до слез. Нет, объясняла Грир, она не пыталась увильнуть, уйти от темы. Просто она расстроилась, и если бы он, видя ее слезы, остановился и послушал себя, им обоим от этого было бы только лучше. Нельзя сказать, чтоб Грир удавалось убедить его – ее феминизм нередко выглядел удобно непоследовательным (она использовала его выборочно, исключительно для оправдания себя и подкрепления своей точки зрения), – но опасаясь завести ее еще больше, он включал задний ход и умерял свой пыл. По завершении схватки Нейт неизменно и с облегчением убеждался, что Грир вовсе не такая бессовестная и глупая, какой он изображал ее в порыве злости. И, что предсказуемо, за каждой стычкой следовал жаркий секс. Секс был для них способом примирения. А потом наступал момент, когда Нейт понимал абсурдность предмета спора; злость просто заводила его. К этому времени и Грир – может быть, потому, что его жар передавался ей, – заводилась довольно легко.
   Грир остро нуждалась в аудитории, это Нейт понимал. Не понимал он другого: почему ей понадобился именно он? Иногда, взглянув на нее, он как будто заново видел, какая она сексуальная, какая очаровательная. И тогда им овладевала тревога. А не предпочтет ли Грир кого-то, кто и красивее, и веселее, кто не такой зануда и педант? Через пару месяцев он все же спросил: почему? Да, Нейт помнил, что она сказала насчет влечения, но почему ее влекло к нему, а не к кому-то еще? Грир взяла его руку в свои, провела пальцем по ладони. Он такой беспомощный, такой непрактичный, так плохо ориентируется в физическом мире – это так мило…
   – Иногда я смотрю на твои большие, неуклюжие руки… эти пальцы… – Она улыбнулась и поцеловала кончик указательного пальца. – Твои руки напоминают медвежьи лапы… Я смотрю, как ты режешь овощи или пришиваешь пуговицу к рубашке, и… не знаю… меня переполняет тепло.
   Слышать такое было приятно, но неудовлетворенность осталась – сказанное ею плохо совмещалось с ним реальностью.
   Но он понимал, что она имела в виду под трогательностью и уязвимостью. Грир была миниатюрная, и ему безумно нравилось заключать ее в объятия. Когда на нее накатывало плохое настроение, когда она плакала после секса или расстраивалась из-за какой-то мелочи, он чувствовал себя защитником. В такие минуты мир переставал быть местом невинных развлечений (открыточки! пиньята!) и превращался в зловещий карнавал жадных, злобных, порочных мужчин, постоянно ее домогающихся. «Меня от этого тошнит!» – говорил он. Она сидела на полу, подтянув колени к груди, и он обнимал ее, поглаживая худенькую, согбенную спину своими большими руками.

   В феврале вышла его книга. И хотя в мечтах Нейт представлял, как отметит это событие в одиночку, на деле оказалось, что вдвоем оно лучше. На встречах с читателями во время (короткого) книжного тура он пытался вспоминать имена людей, которых не видел годами или с которыми познакомился лишь несколько минут назад. Иногда для легкого, непринужденного общения недоставало энтузиазма, и тогда он чувствовал себя не на своем месте. Череда мероприятий выматывала и физически, и психологически – ему часто казалось, что он выглядит растерянным или смешным, – и он был рад, что по окончании встречи или вечеринки есть кому позвонить, а еще лучше – к кому прильнуть на кровати в номере мотеля и посмотреть фильм по телевизору. Пройдя через все это, Нейт чувствовал, что стал ближе к Грир, и даже проникся к ней благодарностью.
   Свойственная ее натуре некоторая драматичность, как и стремление манипулировать, в том числе через треклятые слезы, – все это временами раздражало. Но Грир была мила и добродушна, когда дела шли хорошо, когда она чувствовала, что нравится – не только Нейту, но и вообще. Чуткая, впечатлительная, напоминающая экзотическое растение, перенесенное из привычной, естественной экосистемы, она сияла, когда получала то, что надо. В обыденной жизни они были счастливы. Скучать не приходилось – то очередной кризис, то стычка, то какая-то фантастическая придумка Грир: как-то ей взбрело в голову, что Нейт должен посмотреть, как она трахается с женщиной…
   Недостатки и изъяны в чисто нравственном плане Грир щедро компенсировала более женскими добродетелями, теплотой, участливостью и состраданием. Как и с Ханной, с ней было весело и интересно. В отличие от Элайзы, она с удовольствием делала то, что ему нравилось. А еще она была очень заботливой. Ей нравилось готовить для него, следить за тем, чтобы он всегда был ухожен. Поначалу его удивляло присутствие такой черты у девушки, столь необузданной в постели (хотя план секса Грир с другой женщиной так и не воплотился в жизнь, и вероятность того, что такое когда-либо случится, сильно уменьшилась со временем в силу перемен в их собственных отношениях).
   На вечеринке по случаю выхода книги Грир познакомилась с его родителями, а весной Нейт взял ее с собой в Мэриленд, где они провели некоторое время. Его поразило, насколько доброжелательнее она была с ними, чем Элайза. Он также заметил, что им в целом Грир не понравилась. Вернее, отец ничего против не имел, а вот мать, критически воспринимавшая всех женщин, с которыми встречался ее сын, с трудом прятала за надменно-сердечными манерами пренебрежительное неприятие. С благодарностью и нежностью наблюдая за стараниями Грир, Нейт пытался по возможности сгладить холодность матери.
   Хотя сохранявшаяся неуверенность и заставляла его постоянно анализировать свои чувства к ней – Нейт часто и с тревогой думал о том, что необъяснимая привязанность к нему Грир может так же внезапно и таинственно, как возникла, раствориться, – он нередко страдал и от ее ревности. Нравилось ему или нет, но так устроена жизнь – берешь одно, принимай и другое. Страх перед приступом ревности накладывал ограничения не только на его поведение. Ему пришлось поумерить похвалы по адресу других женщин и даже их творений. Больной темой стала Аурит. («Меня никогда к ней не тянуло!» – упирался Нейт. Но Грир, как позднее выяснилось, была достаточно прозорлива, чтобы и самой это понять. И ревновала она не к сексуальной притягательности Аурит, а к тому уважению, с которым он к ней относился. «Что бы Аурит ни сказала, ты все воспринимаешь, как нечто особенное, только потому, что так сказала она, – заявила однажды Грир. – А когда то же, что и она, говорю я, ты ведешь себя так, словно это ее согласие со мной придает моим словам значимость».)
   Грир всегда остро чувствовала, когда ее ставили ниже, чем она того заслуживала. Бывая с ней где-то, Нейт никогда не позволял себе засмотреться на другую женщину. Он не знал, что бы она сделала – воткнула ему нож куда-нибудь в область сердца или расплакалась, – но это не имело значения, потому что ничего такого ни разу не случилось.
   Они отпраздновали небольшой юбилей – шесть месяцев.
   – Думаю, никакой проблемы отношений у тебя все-таки нет, – заметила Аурит в одну из их, ставших редкими, встреч наедине. – Наверно, до сих пор тебе просто не попадалась нужная женщина.
   Хотя Аурит и изменила свое мнение о Грир в лучшую сторону – с уважением относилась к ее феминизму и ценила эмоциональную проницательность, пусть даже подругами они так и не стали, – что-то в ее тоне царапнуло Нейта.
   – Может, просто пришло время, – сказал он, главным образом из духа противоречия. Аурит прищурилась:
   – А ты знаешь, что частенько, когда Грир нет рядом, отзываешься о ней без особого восторга?
   – Ну, я же не могу это делать, когда она рядом.
   Аурит не улыбнулась.
   – Расслабься, я же шучу. Просто думаю, что всему свое время. Согласна?
   – Не знаю. Для женщин время почти всегда то, что надо.
   В ее голосе проскользнуло раздражение. Ганс снова начал подумывать о возвращении в Германию, потому что не мог найти работу в Нью-Йорке.
   – Гадко то, – добавила она, – что когда вы, мужчины, решаете, что время пришло, у вас всегда есть кто-то на примете.
   – Я так не думаю. А как же Питер? Или Юджин?
   – Юджин сам всех отпугивает. А Питер живет в Баттфаке, штат Мэн.
   Но, что бы он ни говорил Аурит, Нейт действительно чувствовал, что нашел ту женщину. По прошествии нескольких месяцев – которые, вместе с сексом, ее тревогами и меланхолиями, их ссорами, были для него головокружительным приключением, – они с Грир стали притираться. Легче шли на уступки, легче соглашались с притязаниями друг друга. Нейт поддерживал ее там, где требовалось. (Он согласился, например, с тем, что, если она хочет, чтобы он пришел к ней среди ночи, потому что какой-то друг какого-то друга перебрал накануне вечером, и ей страшно, – в этом нет ничего смешного или нелепого.) Когда его огорчали порой ее требования, он чувствовал и кое-что еще: в самом его раздражении присутствовало удивительно приятное подтверждение того, что он все же намного рассудительнее, чем она. Он также признавал, что счастливее, продуктивнее, собраннее с Грир, чем без нее. И уже не настолько, как раньше, сексуально озабочен. Если ради сохранения отношений приходится идти на определенные компромиссы, что ж, пусть так.
   Случалось, Грир ставила его в неловкое положение, смущала своими выходками. Она ни в чем не знала меры – могла быть чересчур жеманной и несерьезной, могла с излишней поспешностью высказать во всеуслышание непродуманное и безосновательное мнение, была настолько самовлюбленной, что иногда, сама того не замечая, демонстрировала легкомысленность, которая, в худших своих образцах, граничила с вульгарностью. Но то были отдельные моменты, мимолетные вспышки чувства. И кто он такой, чтобы судить? Он – угрюмый, зацикленный на работе книжник – и сам определенно не был совершенством. Что беспокоило его больше, так это находившее порой чувство одиночества. Иногда Грир, невинная душа, говорила что-то такое, что глубоко его печалило, бросала реплику, которая в своей сути или даже элизии[76] выражала рефлексивное безразличие, а то и насмешку в отношении дорогих ему и особенно им ценимых предметов.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация