А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Чтиво" (страница 3)

   11

   На погребении Пфефферкорн стоял рядом с Карлоттой. Он чувствовал на себе взгляды гостей, гадавших, кто он такой. Скрываясь от праздного любопытства, Пфефферкорн мысленно вернулся в прошлое. С Биллом они вместе учились с седьмого класса, но подружились только в работе над школьной газетой, выяснив, что друг друга уравновешивают. Флегматичный крепыш-поляк и тощий непоседа-еврей вскоре стали неразлучны. Пфефферкорн окрестил друга «казаком». Билл звал Пфефферкорна его иудейским именем – Янкель. Пфефферкорн подбирал Биллу книги для чтения. Билл поддерживал его грандиозные мечты. Пфефферкорн правил сочинения Билла. Билл подвозил его домой, когда допоздна задерживались с макетом. В выпускном классе Пфефферкорна назначили главным редактором. Билл стал коммерческим директором.
   Родители Билла вполне могли осилить частный колледж, но друзья условились вместе поступать в государственный университет. Оба вращались в богемных кругах, притягивавших Пфефферкорна. В те бунтарские времена студенческий литературный журнал был эпицентром контркультуры. Пфефферкорн опять вырос до главного редактора. Билл заправлял рекламой.
   На тусовке Пфефферкорн встретил высокую девушку с римским носом. Она специализировалась в хореографии. Девушка читала кое-какие его публикации, ее впечатлило богатство его словаря. Пфефферкорн соврал, что интересуется танцем. Он мгновенно втюрился, но ему хватило ума не выказать своих чувств, что оказалось дальновидным решением: познакомившись с Биллом, девушка тотчас в него влюбилась.
   Закончив учебу, они втроем сняли квартиру в полуподвале. Чтобы сводить концы с концами, Пфефферкорн устроился на почту. По вечерам они с Биллом сражались в кункен или скрэббл, а Карлотта готовила блинчики или китайское жаркое. Вместе слушали пластинки, иногда покуривали дурь. А потом Пфефферкорн садился за работу и колотил по клавишам машинки, заглушая вздохи и стоны влюбленной пары.
   Он помнил, как Билл впервые проявил собственные литературные амбиции. Прежде Пфефферкорну казалось, что роли в их дружбе распределены, и потому он с некоторой тревогой открыл рассказ, написанный Биллом «от нечего делать». Сочинение могло оказаться отменным, что породило бы зависть, либо бездарным, что разожгло бы конфликт. К счастью, творение вышло средним, и Пфефферкорну полегчало: можно было искренне похвалить удачные места рассказа и при этом сохранить собственное превосходство. Он даже предложил отредактировать текст, Билл восторженно согласился. Пфефферкорн расценил это как признание его литературного господства и готовность принять всякий перл мудрости, какой он соблаговолит обронить.
   До чего же они были наивны. Пфефферкорн едва не рассмеялся. Шорох земли, засыпавшей могилу, помог сдержаться.
   Затем больше часа Карлотта принимала рукопожатия и поцелуи тех, кто пришел на панихиду. Исполняя ее просьбу, Пфефферкорн топтался неподалеку.
   – Парень был мировой, – сказал Люсьен Сейвори.
   Пфефферкорн кивнул.
   – И мировой писатель. С первой строчки его первой книги я понял, что он нечто особенное. Сейвори, сказал я себе, ты узрел большую редкость под названьем талант. – Старик многозначительно покивал и покосился на Пфефферкорна: – Поди не догадываетесь, сколько мне лет?
   – Э-э…
   – Девяносто восемь.
   – Ну и ну, – сказал Пфефферкорн.
   – В ноябре девяносто девять.
   – Вам не дашь.
   – Слава богу, ети твою мать. Но дело в другом. Штука в том, что я, говна-пирога, всякого повидал. Апдайк, Мейлер[2], Фицджеральд, Элиот, Паунд[3], Джойс, Твен, Джозеф Смит, Золя, Фенимор Купер. Всех знал. Я барал троицу Бронте. И вот что я вам скажу: такого писателя, как Билл, я не встречал. И не встречу, проживи я хоть сто лет.
   – Думаю, легко.
   – Что?
   – Проживете до ста.
   Старик вытаращился.
   – Хмырь.
   – Я в том смысле…
   – Все понятно. Хмырь болотный.
   – Извините, – сказал Пфефферкорн.
   – Пф-ф. Помяните мое слово: Билл в сонме великих. Впору вытесать его имя на горе Рашмор. Может, я этим займусь.
   – Марк Твен? – уточнил Пфефферкорн.
   – Милейший человек. Не то что пиздюк Натаниэль Готорн[4]. Вы писатель?
   – Вроде как.
   – Издавались?
   – Слегка.
   – То бишь.
   – Один роман, – сказал Пфефферкорн. – В восьмидесятых.
   – Заглавие?
   – «Тень колосса».
   – Дерьмовый заголовок, – сказал Сейвори.
   Пфефферкорн потупился.
   – Не коммерческое название, – сказал Сейвори.
   – Да, покупали плохо.
   – А я что говорю! – Старик подпер языком щеку. – Надо было назвать «Кровавая ночь».
   – Что?
   – Или «Кровавые глаза». Вот кассовые названия. Видали? Даже не читая, в полминуты придумал два отменных заголовка.
   – Книга о другом, – сказал Пфефферкорн.
   Сейвори окинул его взглядом:
   – Вы ни черта не смыслите в бизнесе, м-да.

   12

   – Не обращай внимания, – сказала Карлотта. – Сейвори любит напустить важность. Билл держит его по привычке либо из жалости. Видит бог, теперь агент ему не нужен. – Она смолкла. – Ну вот. Говорят, от настоящего времени не сразу избавишься.
   Пфефферкорн сжал ее руку.
   – Спасибо, что приехал, Артур.
   – Не за что.
   – Ты не представляешь, как это важно. Все эти люди… – Карлотта кивнула на разбредавшуюся толпу, – они по-своему милы, но нам не друзья. Нет, в каком-то смысле мы дружим, только надо помнить – это Лос-Анджелес.
   Пфефферкорн кивнул.
   – Я знаю, что обо мне говорят, – сказала Карлотта. – Дескать, несильно опечалена.
   – Перестань.
   – Никто не знает, как я по нему плакала. Только нельзя вечно биться в истерике. Это неестественно. Видала я вдов, которые день-деньской рвали на себе волосы. Какая-то в этом мерзкая театральность. Между прочим, они мгновенно утешались, когда им оглашали сумму наследства.
   Пфефферкорн усмехнулся.
   – Пусть думают что хотят, – сказала Карлотта. – Все это формальность. Только для других. Настоящий кошмар весь мой, и начинается он, когда я одна.
   Рука об руку, сквозь тучи мошкары они шли по кладбищу. От сочной травы парило, Пфефферкорн ослабил галстук.
   – Я думала, из-за похорон пустого гроба служители меня достанут, – сказала Карлотта. – Но они вели себя мило. Весьма обходительны с горюющими.
   – Еще бы.
   – Только не от душевной щедрости, – продолжила Карлотта. – Ужас, сколько заламывают! Одни только цветы, с ума сойти. Я уж молчу насчет розысков. Но я глазом не моргнула. Ищите, говорю, сколько бы ни стоило. Правда, сейчас мелькает мысль – может, они нарочно тянули время, чтобы меня выдоить?
   – Надеюсь, совесть не позволила.
   – Кто знает, – сказала Карлотта. – Деньги есть деньги.
   Под зонтиком они ждали, когда парковщики подгонят машины.
   – Твоя, – сказала Карлотта.
   Пфефферкорн глянул на ярко-синюю прокатную малолитражку.
   – Из пункта А в пункт Б, – сказал он.
   Подали машину Карлотты – сияющий перламутрово-серый «бентли», словно только из салона. Взопревший служитель распахнул дверцу.
   – Рад был тебя повидать, – сказал Пфефферкорн. – Несмотря на обстоятельства.
   – Да. – Карлотта мешкала с прощальным поцелуем. – Артур. Тебе вправду надо ехать? А то, может, задержишься? Не хочу так расставаться. Давай заглянем ко мне и выпьем. – Она шлепнула себя по щекам. – Господи, ты ж никогда у нас не был.
   – Да нет, был. На его пятидесятилетии, помнишь?
   – Вечность назад. Мы давно переехали.
   В тоне ее слышался укор. Пфефферкорн прекрасно знал, сколько лет они не виделись. А кто виноват? Однако, вспомнив повод нынешнего приезда, Пфефферкорн устыдился своих затаенных обид. Но мешкал, боясь растормошить дремавшую неприязнь. Зачем-то взглянул на часы, хотя до рейса было еще полно времени, из мотеля он выписался, и оставалось лишь вернуть прокатную машину. Он сказал, что поедет следом, и попросил Карлотту не гнать.

   13

   Новый дом четы де Валле заставил Пфефферкорна пересмотреть свое шаблонное представление о типичном особняке Беверли-Хиллз, сложившееся после визита в их прежнее жилище. Охраняемый непроглядными живыми изгородями и двойными железными воротами, дом будто соткался из воздуха, внезапно возникнув за последним крутым поворотом извилистой дороги, сквозь густую зелень змеившуюся к северной оконечности бульвара. Восхищали архитектурный замысел и сноровка, сумевшие скрыть этакую громадину, которая возникала лишь в последнюю секунду. До сей поры Пфефферкорн считал, что строение в непретенциозном колониально-испанском стиле, довольствующемся скромными материалами, обладает большей домашностью, нежели суперсовременные клетки из стекла и стали или грузные неоклассические изыски с фасадной колоннадой. Теперь он думал иначе. Порождение земли и глины, этот дом вздымался, раздувался и набухал. Обилие башенок и балкончиков. Прям доблестный последний бастион, противостоящий захватчикам. Впечатление осажденной крепости усиливали камеры наблюдения, объективы которых посверкивали сквозь листву. Наверное, хозяин оборонялся от какого-нибудь сбрендившего поклонника, подумал Пфефферкорн. Или это пример того, как возросшее благосостояние требует соответствующей обособленности?
   Карлотта передала «бентли» на попечение дворецкого и сказала Пфефферкорну, чтобы он оставил свой ключ в зажигании.
   – Джеймсон позаботится. Верно, Джеймсон?
   – Мадам.
   – Только не поцарапайте. Машина прокатная.
   Через громадную резную дверь Пфефферкорн проследовал в вестибюль и, миновав его, очутился во внутреннем дворе, благоухавшем цитрусами. Журчал мозаичный фонтан. По стойке «смирно» в вазах стояли цветы. Расставленные шахматы ожидали игроков. Кресла – задниц. Портреты улыбались, виды манили, изваяния простирали длани. Все предметы, живые и неодушевленные, функциональные и декоративные, выглядели бесподобно, включая белую комнатную собачку, приветственно очнувшуюся от дремы.
   – Поздоровайся, Боткин, – сказала Карлотта.
   Пфефферкорн нагнулся почесать песика за ухом. Судя по шелковистой шерстке и приятному запаху, за собакой трепетно ухаживали. Собачью шею украшала призерская лента. Пес опрокинулся на спину, и Пфефферкорн погладил ему пузо. Животное радостно тявкнуло.
   Чувствуя, что этого ждут, Пфефферкорн попросил экскурсию по дому. В сопровождении пса, рысившего за хозяйкой, обошли комнату за комнатой. В подвале осмотрели бассейн, который Билл ежедневно переплывал сотню раз. В домашнем театре Пфефферкорну вручили тяжелый, как словарь, дистанционный пульт, поднимавший и опускавший занавес. Заглянули в танцзал, где четыре вечера в неделю Карлотта занималась с партнером-профессионалом, и музыкальную гостиную, забитую всевозможными инструментами, хотя ни один из супругов де Валле не обладал даже относительным слухом. На клавесине стояла фотография Боткина, запечатлевшая получение призерской ленты.
   Завершилась экскурсия на третьем этаже в помещении, которое Карлотта назвала оранжереей. Серебряный сервиз и блюдо сэндвичей без корочки приглашали к чаепитию.
   – Ты, наверное, проголодался, – сказала Карлотта.
   – Перекусил бы, – сказал Пфефферкорн.
   Присели.
   – Что это? – спросил Пфефферкорн. – Куриный салат?
   – Гусиный паштет.
   – Угу, – с набитым ртом проговорил Пфефферкорн. – Как бы оно ни называлось, это объедение. – Он взял второй сэндвич. – Но каждый день так есть нельзя. Разнесет до четырехсот фунтов.
   – Приучаешься к умеренности, – сказала Карлотта.
   Пфефферкорн усмехнулся. В этом доме пока мало что соответствовало слову «умеренность».
   – Как ты умудряешься содержать дом в чистоте? Наверное, уйма слуг?
   – Знаешь, все не так страшно. Кроме Эсперанцы еще есть дворецкий, но теперь я, пожалуй, его отпущу.
   – Да брось ты. Одна служанка на весь особняк?
   – Очень работящая. И потом, во многие комнаты я даже не заглядываю. Ты еще не видел гостевое крыло.
   – Уволь. Я уходился. – Пфефферкорн потянулся за третьим сэндвичем. – Обжираюсь как свинья.
   – Угощайся.
   – Они маленькие, – сказал Пфефферкорн. – А я не ел с завтрака.
   – Чего ты оправдываешься? – Карлотта отщипнула кусочек сдобы. – Вот они очень вкусные, ей-богу. – Остаток она скормила псу. – Больше не давай мне есть.
   Карлотта встала, потянулась и отошла к окну. На контражуре она смотрелась изящным силуэтом, и Пфефферкорн вдруг до боли отчетливо припомнил, как сильно любил эту женщину. Время сердобольно сгладило юношеские рубцы, шрамы от встречи и слияния несовместимых характеров, и сейчас он видел только воплощенную женственность, какую искал в первых любовницах и бывшей жене. Всё было не то. Да куда им? Ведь он сравнивал их с нею. Отложив сэндвич, Пфефферкорн подошел к Карлотте.
   Окно смотрело на каменную террасу, с которой открывался вид на угодья, запутанностью и размахом под стать особняку. Просматривались массивные глиняные стены и темно-рыжие крыши флигелей.
   – Вот оно все, – сказала Карлотта.
   – Прекрасный дом.
   – Нелепый.
   – Ну, может, капельку.
   Карлотта улыбнулась.
   – Прости, что я не выступил, – сказал Пфефферкорн.
   – Пустяки.
   – Мне неловко.
   – Не переживай. Я рада, что ты здесь. Так давно не виделись, Артур. Такое чувство, будто нужно заново знакомиться. Расскажи о себе.
   – Все то же. И я тот же.
   – Как дочка?
   – Обручена.
   – Это ж чудесно, Артур! И кто счастливчик?
   – Его зовут Пол, – ответил Пфефферкорн. – Бухгалтер.
   – Ну? Какой он?
   – Да что сказать… Типичный бухгалтер.
   – По-моему, все чудесно.
   – Помолвка пятнадцатого апреля.
   – Ты рад за нее, правда?
   – Конечно, – сказал он. – Надеюсь, все будет хорошо.
   Карлотта обеспокоилась.
   – А что, есть причины сомневаться?
   – В общем, нет.
   – Так в чем дело?
   – Да ни в чем. – Пфефферкорн помолчал. – Просто я всегда представлял ее… знаю, глупо звучит… с кем-то вроде меня.
   – А он твоя противоположность.
   – Почти. – Пфефферкорн потеребил губу. – Такое впечатление, будто отвергнуто все, что я олицетворяю.
   – Что именно ты олицетворяешь?
   – Наверное, бедность. Неудачу.
   – М-да.
   – Я ревную, – сказал он.
   – Взгляни иначе: для нее ты настолько прекрасен, что, отчаявшись найти твое подобие, она выбирает кого-то совершенно непохожего.
   – Интересный подход.
   – Стараюсь, – сказала Карлотта. – Когда свадьба?
   – Еще не решили.
   – Да уж, современная мода. Обручатся, а со свадьбой дотянут, когда уж поздно рожать детей. В наше время было иначе. Всем не терпелось пожениться.
   – Было невтерпеж потрахаться.
   – Прекрати. Тебя послушать, мы жили в пятнадцатом веке.
   – Нет, что ли?
   – Артур, ты и впрямь ужасный брюзга. – Карлотта показала на неприметную тропку под окном, скрывавшуюся в буйной зелени: – Дорожка к рабочему домику Билла.
   Пфефферкорн кивнул.
   – Хочешь взглянуть? – спросила она.
   – Если угодно показать.
   – Угодно. И он бы хотел, чтоб ты к нему зашел.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация