А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Чтиво" (страница 25)

   6
   ДХИУОБХРИУО ПЖУЛОБХАТЬ (ОБВХРАТЪНИО) БХУ ЖПУДНИУИУИ ЖЛАБХВУИ!
   (Добро пожаловать [обратно] в Западную Злабию!)

   90

   Серией плавных движений Пфефферкорн впечатывал локоть в неприятельское солнечное сплетение, отчего все враги рушились на колени, хватая ртом воздух. Под шквалом страшных каратистских ударов вкусно хряснула луковичная черепушка Сейвори. Пфефферкорн схватил старика за горло и свернул ему шею, точно цыпленку в канун Йом Киппур. Незабываемое ощущение. Лицо старика сменило пять оттенков синего. Восторг. Пфефферкорн прикрыл глаза, наслаждаясь угасанием пульса под пальцами. Он все крепче сдавливал стариковскую шею, которая, теряя плоть, превращалась в пустой кожистый чулок. Пфефферкорн очнулся. Руки его вцепились в наволочку. Он выпустил сбитую подушку и, выдохнув, откинулся навзничь.
   Зябкая спартанская камера. Бетонные стены выкрашены в грязно-серый цвет. На полу узкий жесткий тюфяк, набитый соломой. Грубое одеяло из козьего меха. Массивный железный стол. Деревянный стул. Параша и слив в полу. Биде нет. Высокий потолок. Ни одного окна. Свет от люминесцентной трубки.
   Пфефферкорн откинул одеяло. Плотные шерстяные порты и шершавая майка сменили щегольской костюм. Мокасины уступили место плетеным тапкам. Левая лодыжка схвачена кольцом с тяжелой длинной цепью. Цепь прикована к ножке стола.
   – Сэр, доброе утро.
   За решеткой возник человек. Лысина, впалые щеки. Строгий костюм, очки в железной оправе. Глухой голос и четкая дикция педанта. Темные глаза, холодные, как мороженое-эскимо, бесстрастны, точно объективы. Он склонился в низком поклоне.
   – Сэр, честь познаться с вами, – сказал Драгомир Жулк, покойный премьер-министр Западной Злабии.

   91

   – Вы удивлены, сэр, что вполне понятно. Я, как личность, мертв, вернее, так вас уверили. На вашем месте удивится всякий, даже человек, одаренный столь богатым воображением. Сэр, исчерпывающая информация сотрет изумленное выражение, которое я, как личность, наблюдаю на вашем лице.
   Событийная версия Драгомира Жулка в корне отличалась от трактовок Климента Титыча и американцев. По его словам, всем заправляла Партия. Всё, начиная с публикации «Кровавых глаз» и заканчивая камерой смертников, было задумано для достижения партийных целей и демонстрации слабости органически недееспособной капиталистической системы.
   Шифровка, внедренная в «Кровавые глаза», была хитроумным ходом, спровоцировавшим империалистов на убийство Климента Титыча, кто являл собой слепое орудие капиталистической системы. Неудавшееся покушение еще раз подтвердило, что вышеозначенная система во всем обречена на провал. Хоть видимая цель – убийство Титыча – не была достигнута, но выполнение скрытой идеологической задачи – продемонстрировать слабость органически недееспособной капиталистической системы – увенчалось успехом.
   – ЧТД[19], – сказал Жулк.
   «Кровавая ночь» – тоже изделие Партии. Фальсифицированная шифровка, содержавшаяся в романе, имела целью внести сумятицу, разрушить капиталистическую модель передачи данных. Затем Партия организовала убийство двойника Жулка.
   – Мотив самоочевиден, – сказал Жулк. – Партия хотела создать впечатление, что я, как личность, мертв, что избавляло меня, как личность, от капиталистического надзора, предоставляя свободу конспиративных действий. Товарищ, добровольно пожертвовавший жизнью, посмертно был удостоен соответствующих почестей.
   «Маевщики-26» – не отколовшаяся группировка, но засекреченное элитное подразделение, незаконность которого есть искусная уловка, рассчитанная на скудоумие капиталистических агрессоров.
   – Предвижу возражение: Климент Титыч уверяет, что именно он руководит этой группой. Сэр, это ошибочно. Он полагает, что ведет игру, но лишь участвует в контригре. Партия сохраняет его заблуждение, дабы получать информацию о нечестивых капиталистических замыслах. Сэр, не обманывайтесь. Многие его надежные агенты на самом-то деле служат во благо Партии, и среди них тот, кто вам известен как Люсьен Сейвори. Сэр, все прошло по плану. Скоро мы достигнем судьбоносного рубежа, означенного в преамбуле манифеста «Движения имени славной революции 26 мая», который я, как личность, смиренно написал за столом, которым меня снабдила Партия, – то бишь любыми средствами добьемся воссоединения Великой Злабии на принципах подлинного коллективизма. Сэр, ради этого вы и командированы вашим правительством. ЧТД.
   – У меня его нет, – перебил, встрял или успел вставить Пфефферкорн.
   – Сэр?
   – У меня нет Верстака. Был в сумке, но меня похитили, и теперь я не знаю, где он.
   – Сэр, вас дезинформировали.
   – Его нет. Можете меня убить, и покончим с этим.
   – Сэр, вы ошибаетесь. Верстака нет вообще.
   – Только отпустите Карлотту. Она вам больше не нужна.
   – Сэр, вы меня не слушаете. – Жулк раздраженно прошелся вдоль решетки. – Ваше правительство ввело вас в заблуждение. Ничего удивительного, ибо капиталистическая система по определению лжива, алчна и агрессивна. Империализм суть гнусное прожорливое чудище, разжиревшее на чрезмерном потреблении материальных благ. Сделка не подразумевает плотничанья. В условиях сделки, сэр, значитесь вы.
   – Я?
   – Сэр, именно.
   Из кармана пиджака Жулк извлек небольшую книгу в твердом переплете. Он показал ее Пфефферкорну, а затем прижал к груди, точно поклонник, с букетом цветов ожидающий своего кумира.
   Под целлофановой оберткой Пфефферкорн увидел синюю обложку с именем автора в желтых буквах и абрисом дерева. Экземпляр, в его квартире лежавший на каминной полке, пребывал в гораздо худшем состоянии, и потому в отменно сохранившейся книге он не вдруг признал свой первый и единственный роман «Тень колосса».
   Застенчиво улыбнувшись, премьер-министр отвесил поклон:
   – Я, как личность, ваш неимоверный почитатель.

   92

   – В детстве я мечтал стать писателем. Отец не одобрял. «Не мужское это дело», – говорил он. Часто охаживал меня граблями, а то и шпалерой. Будучи не в духе, папаша хватал мою сестру-кроху и бил меня ею. Называл это «экономией времени». Я молился о его смерти. Но когда она пришла, я был безутешен. Кто разберет любовь?
   Жулк говорил отрешенно. Пфефферкорн подметил исчезновение оборота «я, как личность».
   – Увы, писателя из меня не вышло. Я стал ученым. Посвятил себя служению Партии. Требовалась не литература, но ядерная энергия. Однако чтение оставалось моей самой большой радостью. Я учился в Москве, когда случайно натолкнулся на вашу книгу. Сэр, она меня покорила. Я был сражен. Околдован и зачарован. История юноши, отец которого высмеивает его попытки отыскать смысл творчества, рассказывала обо мне Я жаждал продолжения. Писал запросы. Мне ответили, что продолжения нет. Сэр, я был убит. Вернулся домой и все горевал. Даже потеря первой жены, которая, печально признаюсь, изменила Партии и была ликвидирована, меньше меня огорчила. Сэр, я не унялся и все наводил справки. Используя свое партийное влияние, организовал расследование за границей. Сэр, я чрезвычайно расстроился, узнав о ваших бедствиях. Вот вам наглядный пример подлости капитализма. Писатель ваших исключительных талантов должен быть прославлен и вознесен. Но он прозябает в безвестности. Сэр, скажите, разве это справедливо? Ответ один: нет.
   Сэр, я решил восстановить справедливость.
   Я терпеливо трудился и по воле Партии достиг своего нынешнего положения, которое позволило осуществить мою давнюю мечту. Ведайте, сэр: моя цель – спасти вас. Не благодарите. Сэр, вы согласитесь, что американский капитализм лишний раз подтверждает свою низменную сущность, отказываясь от своего живого классика, величайшего художественного достояния, ради того, чтобы на льготных условиях получить доступ к газовому месторождению. Не удивляйтесь, что ваше правительство вас предало. Капиталистической системе не дано осознать истинные ценности.
   Сэр, злабский народ иной.
   Сэр, по своей природе он народ-символ, народ-эстет, народ-поэт. Оттого воссоединение – вопрос не только экономики и военной политики. Мало национализировать производство корнеплодов. Одними ружьями и гранатами единства не добиться. Для подлинного воссоединения необходимо преодолеть конфликт, так долго нас разделявший. Сэр, случайностей не бывает. Сэр, вы обрели спасение, дабы осознать всю полноту своих возможностей и раскрыть глаза злабскому народу на его собственный потенциал. Сэр, я, как личность, ставлю перед вами жизненно необходимую историческую задачу. Вам надлежит отбить ритм, под который наша великая армия промарширует к победе. Вы должны приложить исцеляющий бальзам к многовековым ранам. Исполнить песнь, которая примирит разделенные семьи. Именно вы, сэр, воссоедините наш достославный народ. Иные пытались и потерпели неудачу. Но среди них не было автора великого романа. Именно вы, сэр, воплотите то, что судьбою предначертано злабской нации. Именно вы. Сэр, беритесь за перо. Вам надлежит закончить «Василия Набочку».

   93

   – Думаю, вы обратились не по адресу, – сказал Пфефферкорн.
   – Сэр, это ошибочно.
   – Уж поверьте. Поэт из меня никудышный.
   – Сэр, в вашем романе сколь угодно непревзойденной прелести сцен, от коих ломит суставы и грудь.
   – Примите аспирин, – сказал Пфефферкорн.
   Жулк улыбнулся:
   – Вот острый ум. Наверняка вы превзойдете все ожидания.
   – Где Карлотта? Что вы с ней сделали?
   – Сэр, вопрос неуместен.
   – Она здесь?.. Где я?
   – Сэр, вы там, где полный покой споспешествует литературным трудам.
   – Никаких трудов. Я отказываюсь.
   – Сэр, ваше смятение понятно. Задача по завершению великой поэмы устрашит самого даровитого писателя.
   – Поэма тут ни при чем. Какое мое дело?
   – Ваше отрицание понятно.
   – Вещица-то средненькая, ясно вам? Нескончаемая и нудная. Как тундра.
   – Отзыв неподобающ, сэр.
   – Неподобающ для кого?
   – Сэр…
   – Ладно. Хорошо. Ответьте на один вопрос. Это ваша национальная поэма, пропади она пропадом. Верно? Как же не-злаб сумеет ее закончить?
   – Сэр, резонное замечание. Меня, как личность, тормозило подобное беспокойство. Однако проблема устранена. В результате тщательных исследований, проведенных Министерством генеалогии, получено неопровержимое доказательство: в царской переписи 1331 года значится К. Пфефферкорн, стульный мастер. Кроме того, в вашем лице проглядывают национальные злабские черты.
   Пфефферкорн оторопел.
   – Вы рехнулись.
   – Сэр, это ошибочно.
   – Я еврей.
   – Сэр, это несущественно.
   – Весь наш род – евреи-ашкеназы из Германии…
   – Сэр, это ошибочно.
   – И… и Польши, кажется… Послушайте, я точно знаю, что во мне ни капли злабской крови.
   – Сэр, это ошибочно.
   – Я не собираюсь с вами спорить.
   – Воля Партии – завершить работу к торжествам, посвященным тысяча пятисотлетнему юбилею.
   – Погодите, юбилей-то в следующем месяце.
   Жулк поклонился:
   – Я, как личность, оставляю вас наедине с великими думами.
   Жулк ушел.
   – Постойте!
   Хлопнула дверь.
   Пфефферкорн бросился к решетке. Цепь дернула его за ногу, и он грохнулся навзничь, приложившись затылком об пол.
   Тишина.
   Минуту-другую Пфефферкорн лежал, размышляя о неожиданном повороте событий. Потом встал. Что было силы рванул цепь. Стол не шелохнулся. Пфефферкорн проверил, насколько велико его жизненное пространство. Цепь отпускала до параши и тюфяка. Дальше пути не было.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [25] 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация