А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Чтиво" (страница 22)

   80

   В столовой было тихо и безлюдно – только пьяный полковник и Елена. Подавая тарелку с последней лепешкой, раздатчица одарила Пфефферкорна пристальным взглядом, отчего он, вспомнив об усах, сурово нахмурился. Потом задумчиво сел за угловой столик и поделил лепешку на мелкие кусочки, дабы продлить свой скудный ужин. В мире, где никому нельзя верить, он поступил правильно. Он следовал инструкциям. Никому не верить. Все отрицать. В мире, где никому нельзя верить, одни события логически вытекали из других. Он отверг намеки влиятельного человека, и теперь тот чувствовал себя уязвимым и был оскорблен отказом. В мире, где никому нельзя верить, расплата не заставит себя ждать. Пфефферкорн понимал, что должен почувствовать страх. Было бы разумно кинуться в свой номер, побросать вещи в сумку и действовать по плану Б. В мире, где никому нельзя верить, уже урчит мотор фургона. В мире, где никому нельзя верить, фургон выезжает из подземного гаража и направляется к «Метрополю». В фургоне молодцы в кожаных куртках. Они гуськом войдут в вестибюль, проследуют в столовую, у всех на виду скрутят шпиона, оттащат в фургон, а потом стреножат и тычками погонят в промозглый подвал, где закуют в железы и подвергнут немыслимым надругательствам. В мире, где никому нельзя верить, единственный разумный шаг – бежать. В мире, где никому нельзя верить, тикают часы, перетекает песок и брошен неумолимый жребий.
   Неужто кто-нибудь захочет жить в мире, где никому нельзя верить?
   Страха не было. Но лишь пронзительное чувство утраты. Посторонний человек отчаянно просил о надежде, а он отвернулся, ибо того требовали инструкции. Мир, где никому нельзя верить, скверный мир. Пфефферкорн чувствовал свое шпионское одиночество и еще – злость. Он был противен себе тем, что поступил как должно. Убогость столовой, которую прежде скрашивало жизнелюбие Фётора, резала глаз. Источенные паразитами стены. Ими же проеденный половик. Липкая, обшарпанная столешница. И столик не тот, что прежде. Это был их столик. А теперь – его гадкий столик. Пфефферкорн отпихнул тарелку с лепешкой. Будь прокляты кукловоды. Будь проклято задание. Наверное, было бы легче, если б чувствовать, что хоть на дюйм приблизился к Карлотте. Но ничего не происходит. Он будто исполняет заглавную роль в паршивой пьесе, состряпанной студентом-неумехой. Человеческая сущность его растворялась в вечерней духоте. Тупо глядя перед собой, Пфефферкорн гонял чай по донышку чашки. От гримас ломило лицо. Всеми силами он следовал инструкциям. Был собран, целеустремлен и не позволял чувствам возобладать над разумом. Но теперь с головой погрузился в пучину безнадежности и уныния. Он соскучился по Карлотте. По дочери. Плевать на долг перед страной. Он просто хочет домой.
   Мрачные раздумья прервал пьяный полковник, который звучно хряснулся головой о стол и захрапел. Распахнулись кухонные двери; с бумажным пакетом «на вынос», горловина которого была туго скатана и заколота скрепкой, возникла Елена.
   – Голодный, – по-английски сказала она, протягивая пакет.
   Урок Фётора о милосердии к нуждающимся явно возымел действие. Трогательно. Есть не хотелось, но из вежливости Пфефферкорн поблагодарил и протянул руку к пакету.
   Елена отстранилась.
   – Голодный, – повторила она.
   Полковник хрюкнул и поерзал. Елена обернулась, а затем послала Пфефферкорну умоляющий взгляд.
   Голодный.
   В голове щелкнуло.
   Пфефферкорн вспомнил.
   – Спасибо, я сыт, – заученно сказал он. От волнения вышло пискляво. – Однако возьму на потом.
   – Потом, – откликнулась Елена и, положив пакет на столик, занялась уборкой.
   С пакетом под мышкой Пфефферкорн опасливо пересек вестибюль.
   – Без сообщений, мсье, – известил портье.
   Пфефферкорн уже знал, что их нет. Не дожидаясь лифта, через две ступеньки за раз он взлетел в свой номер.

   81

   Запершись в ванной, Пфефферкорн положил пакет на столешницу и в предвкушении пошевелил пальцами. Оторвал скрепку и развернул горловину. В пакете была пенопластовая коробка. Он вытряхнул ее наружу и поднял крышку: внутри лежал тряпичный узелок. Пфефферкорн осторожно распустил его концы, готовясь получить электронный ключ или микрочип, и растерянно сморгнул, увидев бледный комок плохо пропеченного теста. Нет, подумал он. Не может быть. Ведь он накрепко затвердил пароль и отзыв: Голодный. – Спасибо, я сыт. Однако возьму на потом. – Потом. Слово в слово. Все так. Ведь Елена не отдавала пакет, пока не услышала условную фразу. И решилась на передачу только сегодня, когда рядом не было Фётора. Тогда где микрочип? Пфефферкорн потыкал пальцем в пирожок. Нечто подобное ему давали на конспиративной квартире, приучая к безвкусной злабийской кухне. Пол говорил, это считается деликатесом. Пя… как его… Пяцхелалихуй. «Гостинчик».
   Внезапно его осенило. Вот же дубина стоеросовая. Пфефферкорн разломил пирожок и поковырялся в начинке. Он искал микрочип. Или передатчик. Ничего. Только мелко нарезанный корнеплод и крапины семян, засевшие в крахмалистом клейком тесте. Пфефферкорн расправил половинки, надеясь отыскать хотя бы инструкции, начертанные в недрах выпечки. Ничего. Пирожок и пирожок. Вконец расстроенный, Пфефферкорн хотел выкинуть «гостинчик», но в животе заурчало. Нынче он не ел вообще, а неделя в Западной Злабии приучила, что нельзя разбрасываться едой. Пфефферкорн оправил кусочек в рот, а остальное решил съесть в постели под телепередачу «Дрянь стишки!», позывные которой возвещали о ее начале.
   Нынешний выпуск был интересный. Студент переделал сто десятую песнь «Василия Набочки», известную как «Любовный плач царевича», где герой размышляет о том, чем пожертвовал ради своего похода, – в частности, любовью красной девицы. Здесь крылась ирония, поскольку читатель уже знал, что девица эта весьма скверная особа, отравившая царя и замышлявшая то же самое проделать с царевичем, когда тот вернется. С тумбочки Пфефферкорн взял гостиничный экземпляр поэмы, чтобы следить по тексту. Открыл последние страницы, откуда ему на грудь выпала визитка Фётора. Он печально глянул: имя, телефон. Персональный экскурсовод. Потом прошел в ванную, порвал визитку в клочки и спустил их в унитаз. Закружившись в водовороте, бумажки сгинули. Пфефферкорн вернулся в постель.
   Студент вольно обращался с размером и рифмой, но главной его дерзостью стала нотка развязности, привнесенная в интонацию плача. Автор снизил резкость иронии, однако по-новому представил персонаж, раньше выглядевший паинькой. Пфефферкорну это понравилось. Немного остроты вовсе не помешает. Чтоб вызвать интерес, совсем не обязательно, чуть что, ломать другим хребты и руки, как делали Дик Стэпп и Гарри Шагрин. Проглотив последний кусочек пяцхелалихуя, Пфефферкорн вытер руки о покрывало. Непостижимо, почему эта клейкая резина считалась деликатесом. Он зевнул. Всего лишь двадцать минут десятого, а уже клонит в сон. Жюри взвилось баллистической ракетой, взорвавшись в злобном осуждении: национальное достояние – негожая площадка для экспериментов. Телекамера крупно взяла мокрое пятно, расползавшееся в промежности студента. Пфефферкорну это не понравилось. На его семинарах до такого не доходило. Прозвучали финальные аккорды. Вновь рот разодрало зевотой, всосавшей весь воздух из комнаты. Пфефферкорн хотел сходить в туалет, но почему-то ноги его не нашли пола, и он ничком плюхнулся на ковер. И отчего-то не спешил подняться. Заиграли позывные следующего шоу. «Встань!» – приказал себе Пфефферкорн. Тело не слушалось. Отстань, сказали руки. Отвали, буркнули ноги. Конечности превратились в неслухов. Что ж, знаем, как с вами управиться. Чай, вырастили дочь. Притворимся, что вы нам безразличны. Все хорошо, вот только комната расплывалась. На экране секли учительшу. Казалось, ее растелешили в конце длинного сужающегося тоннеля. Вопли ее доносились будто со дна глубокой пропасти. Все же неблагодарное это дело, преподавание.
   За миг до полной отключки Пфефферкорн вспомнил, в чем ценность пяцхелалихуя. Рецепт требовал пшеничной муки, большой редкости в Западной Злабии. Контрабанда с востока – практически единственный способ раздобыть нужный ингредиент, а также преступление, каравшееся смертной казнью. Еще он расслышал угасающий скрежет ключа в замочной скважине и успел подумать, что пирожок не стоил такого риска.

   82

   Пфефферкорн очнулся. Темнота. Руки и ноги связаны. Во рту кляп. В паху мокро. Тряская качка ощущалась кишками и суставами. Смена передачи и затем тональности мотора. Жаркая духота, провонявшая плесенью. Без вопросов: он в багажнике машины. Паника схватила за горло и стала душить. Пфефферкорн задергался, но стих, после того как крепко приложился головой. Включи мозги, приказал он себе. Как поступил бы Дик Стэпп? Лежал бы спокойно, сберегал силы. А Гарри Шагрин? Считал бы повороты. Пфефферкорн замер, сберегая силы и считая повороты. Под правым плечом задняя стенка багажника. Значит, если упрешься головой, это левый поворот, а если подошвами – правый. Сползешь влево – подъем в горку, прижмешься к стенке – спуск. Казалось, бесконечная дорога состоит из одних поворотов. Паршивая подвеска. На выбоинах Пфефферкорн ударялся о крышку багажника и, болезненно приземлившись, сбивался со счета. После третьего приземления он плюнул на подсчет и отдался отчаянию. Все без толку, если не знаешь, откуда и куда едешь. И как долго был без сознания. Полная безвестность распалила новый приступ ярости. Пфефферкорн дергался, брыкался, мычал и грыз кляп, исторгая потоки слюны, стекавшей за воротник.
   Машина притормозила.
   Остановилась.
   Хлопнули дверцы.
   В щеку чмокнул сырой ночной воздух.
   Пфефферкорн не буянил, когда сняли повязку с глаз. Дорожный натриевый фонарь высветил четыре головы в оранжевом ореоле. Потом возникло пятое лицо, заслонившее свет. Мешки под глазами, тонкие бескровные губы. Голова луковкой смахивала на перекачанный воздушный шарик. Лицо улыбнулось, показав неестественно ровные зубы. Явно протезы.
   – Господи боже мой, – простонал Пфефферкорн. Вернее, попытался сквозь кляп.
   – Тсс! – сказал Люсьен Сейвори.
   И захлопнул багажник.

   5
   ДХИУОБХРИУО ПЖУЛОБХАТЪ БХУ ВХОЖТЪИУОЧНУИУИ ЖЛАБХВУИ!
   (Добро пожаловать в Восточную Злабию!)

   83

   – Хорошо выглядите, – сказал Сейвори. – Сбросили вес?
   Пфефферкорн не мог ответить. Во рту торчал кляп. Шестерки – раньше Пфефферкорн как-то обходился без этого слова, но теперь, несмотря на очумелость, счел его самым точным для четырех горилл, в ком безошибочно угадывались прихвостни и кто протащил его через парковку и втолкнул в лифт, – осклабились.
   – Однако что у вас с лицом? Прям Сальвадор Дали, которому в задницу вогнали кнутовище.
   Двери закрылись, лифт поехал вверх.
   Сейвори нюхнул. Скривился.
   – Господи, – сказал он. – Кажется, вы обмочились.
   Пфефферкорн хрюкнул.
   – Отдай ему свои, – приказал Сейвори одной шестерке.
   Не мешкая, тот скинул спортивные штаны. Трое других раздели Пфефферкорна. Потом двое его приподняли, третий переодел в сухое, точно младенца. Донор остался в подштанниках.
   – Только не расслабляйтесь, – сказал Сейвори непонятно кому.
   Лифт все ехал и ехал.
   – Бесплатный совет: смените мину, – сказал Сейвори. – Он терпеть не может постные рожи.
   Пфефферкорн не знал, что выглядит постно. Он хотел промычать: «Кто “он”?» – но сам все понял, когда за дверями лифта открылся невиданной роскоши зал, перед которым особняк де Валле выглядел затрапезным мотелем.
   Через резные двери шестерки втащили Пфефферкорна в лабиринт коридоров, окаймленных вооруженными часовыми.
   – Не горбитесь, – сказал Сейвори. – Он всегда подмечает выправку. Не егозите, не пяльтесь. Говорите, лишь когда спросят. Если предложат выпить, не отказывайтесь.
   Остановились перед стальной дверью. Сейвори вставил карточку, набрал код. Раздался щелчок, и Пфефферкорна ввели в апартаменты.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация