А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Чтиво" (страница 20)

   74

   Вообще-то с Фётором было невозможно опоздать. Всюду он проходил без очереди, и в результате образовались три свободных часа до следующей встречи, которые было решено потратить на незапланированные посещения.
   – Туристу полагается тур, – сказал Фётор, ласково разминая Пфефферкорновы плечи.
   В интерактивном отделе Музея коз Пфефферкорн сумел надоить полкружки молока. Он страшно собой возгордился, но потом увидел, что четырехлетняя девчушка с крупными мозолистыми руками выдоила больше ведра. В Музее мира он ознакомился с отчетом о холодной войне, в корне противоречившим его сведениям. В Музее бетона узнал о собственно здании музея. К вечеру Пфефферкорн уже истосковался по корнеплодному пирогу.
   Номер его вновь переворошили.
   Портрет Жулка висел ровно.
   Вентилятор не работал.
   – Алло, это Артур Ковальчик из сорок четвертого. Где вентилятор?
   – В номере, мсье.
   – Мой вентилятор сломан. Либо его не заменили, хоть я просил, либо вся ваша техника куплена у барыги.
   – Прошу прощенья, мсье.
   – Мне не нужны извинения. Нужен другой вентилятор.
   Загрохотали трубы.
   – Алло? – сказал Пфефферкорн. – Вы слушаете?
   – Да, мсье.
   – Я уже устал названивать. Пожалуйста, пришлите вентилятор. Исправный. Прямо сейчас.
   Пфефферкорн повесил трубку, не дав портье ответить. Потом навел порядок в комнате, попутно скинув с себя одежду. Грохот усилился. Пфефферкорн засомневался в первоначальном предположении о его природе. Известно, что трубы гремят из-за разницы в температуре воды и металла, который, расширяясь, издает характерный лязг. Однако стояла такая жара, что температурная разница едва ли достигала пары градусов и не могла быть причиной оглушительного грохота. Был еще один повод усомниться в прежней гипотезе: обычно трубный рев набирает обороты, а затем стихает. Но застенный шум следовал иному канону. Ритмичный и неуемный, он больше смахивал на бешеный стук кроватной спинки о стену. Крупно не повезло, если в соседнем номере обитает новобрачная парочка.
   Не дождавшись вентилятора, Пфефферкорн вновь позвонил портье.
   – Сейчас, мсье, – ответил тот.
   Грохот не смолкал. На стене лихо подпрыгивал портрет Жулка. Пфефферкорн залез на кровать и снял его с крючка. Потом забарабанил в стену.
   – Уже поздно! – крикнул он.
   Грохот смолк.
   К полуночи Пфефферкорн оставил ожидания. В блаженной тишине откинул одеяло и растянулся на простыне, памятуя, что не за горами пять часов утра.

   75

   Утром, выслушав прогноз погоды и хоровое чтение, он спустился к администратору. Вахту нес портье, дежуривший в день приезда. Первым делом Пфефферкорн сунул ему купюру.
   – Мсье должен приобщиться к утреннему буфету.
   – Не премину. Но сначала вот что: я хочу поменять номер.
   – Проблема, мсье?
   – Не одна. Раз десять, не меньше, я просил другой вентилятор. Что, непосильная задача? Видимо, так. Поэтому я хочу переехать.
   – Мсье…
   – Соседи ужасно шумят. Похоже, за стенкой живет пара перевозбужденных горилл.
   – Мсье, я весь опечален. Это невозможно.
   – Что?
   – Нельзя обменять.
   – Почему?
   – Нет свободных номеров, мсье.
   Пфефферкорн посмотрел на доску с ключами.
   – Что вы мне сказки рассказываете? Вон, на всю гостиницу десяток постояльцев, не больше.
   – О желании переехать следует уведомить за полгода, мсье.
   – Вы издеваетесь, что ли?
   Портье поклонился.
   Пфефферкорн достал десять ружей. Купюра исчезла в рукаве администратора, но сам он не шевельнулся. Пфефферкорн сунул еще банкноту. Тот же результат. Скормив еще десятку, Пфефферкорн всплеснул руками и пошел в столовую.
   – Доброе утро, дружище! Что стряслось?
   Пфефферкорн рассказал.
   – Аха. – Фётор нахмурился.
   – Неужели вправду переселиться можно лишь через полгода?
   – Это еще скоро, дружище.
   – Господи.
   – Не пугайтесь, – сказал Фётор. – Сегодня вас ждет отменное развлечение.
   – Сгораю от нетерпения.
   Совершили обход присутствий. Все встречи заканчивались одинаково: обещание докладной записки, потные объятия, труйничка. Между визитами осмотр достопримечательностей. Новые музеи, новые мемориалы. Практически на каждой улице висела мемориальная доска, увековечившая какое-либо мимолетное событие народной революции. Там, где доски не было, из земли торчала железная табличка:
...
   МЕСТО ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО ДЛЯ БУДУЩИХ ИСТОРИЧЕСКИХ СОБЫТИЙ
   Доска на обветшавшем доме извещала:
...
   ЗДЕСЬ НАРОДНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ НАВЕКИ ИЗМЕНИЛА К ЛУЧШЕМУ ДОЛЮ ЗЛАБСКОЙ ЖЕНЩИНЫ
   Фётор и Пфефферкорн вошли в стрип-клуб. Официантка чмокнула Фётора в щеку и принесла бутылку труйнички. Нещадно гремела техномузыка.
   – Нравятся титьки? – крикнул Фётор.
   – Как всякому! – ответно крикнул Пфефферкорн.
   – Каждый день сюда хожу! – крикнул Фётор.
   Пфефферкорн кивнул.
   – В Америке по-другому, да? – крикнул Фётор.
   – Я не американец! – крикнул Пфефферкорн.
   Отличие имелось: посетители и стриптизерши были в равной степени голы.
   – Наш коллективный принцип равенства! – кричал Фётор. – Женщина снимает деталь одежды, и мужчина обязан ответить тем же! Справедливо, да? – Сунув пять ружей в стринги извивавшейся девицы, он стал расстегивать рубашку. – Ваше здоровье.
   В Западной Злабии гвоздем программы всякого праздника было посещение могилы царевича Василия. Пфефферкорна, ожидавшего узреть нечто грандиозное, удивила скромность захоронения. В гуще оживленных улиц притулилась маленькая мощеная площадь, в центре которой росло чахлое деревце.
...
   ЗДЕСЬ В ВЕЧНОМ СНЕ ПОКОИТСЯ ВЕЛИКИЙ ГЕРОЙ ОТЕЦ И СПАСИТЕЛЬ ДОСТОСЛАВНОГО ЗЛАБСКОГО НАРОДА

   ЦАРЕВИЧ ВАСИЛИЙ

   «УЗРЕЮ ЛИК ТВОЙ – И СЕРДЦЕ МОЕ НАБУХАЕТ КОРНЕПЛОДОМ, ОСИРОТЕВШИМ КОЗЛЕНКОМ БЛЕЕТ ОБ УТРАТЕ»

   (ПЕСНЬ СХХ)
   Фётор склонил голову. Пфефферкорн тоже.
   – В следующем месяце мы отмечаем пятнадцативековой юбилей поэмы. Будет незабываемое празднество. – Фётор лукаво улыбнулся. – Может, задержитесь, а?
   – Не все сразу, – ответил Пфефферкорн.
   По дороге в Министерство двойного налогообложения они миновали толпу, стоявшую перед ветхой дощатой лачугой.
   – Дом нашего дорогого почившего вождя, – сказал Фётор.
   Пфефферкорн постарался изобразить подобающую скорбь.
   – Идемте. – Фётор стал проталкиваться сквозь толпу.
   В лачуге было градусов на двадцать жарче, чем на улице. В комнате огородили мебель и расставили пюпитры с фотографиями, на которых Драгомир Жулк ораторствовал, хмурился, салютовал. Щелкали громоздкие двухобъективные зеркальные камеры советской эпохи – посетители фотографировали письменный стол, на котором еще остались авторучка, ежедневник и помятая жестяная кружка с чаем на донышке. В подсвеченном стеклянном ящике лежал зачитанный экземпляр «Василия Набочки». По периметру комнаты выстроились солдаты – прикладами «Калашниковых» они подгоняли очередь, которая по кругу двигалась вдоль веревки, огораживавшей центр комнаты, где в обитом мешковиной гробу покоился набальзамированный труп Жулка. Смаргивая пот, Пфефферкорн во все глаза смотрел на мертвеца. Звенело в ушах, кружилась голова. Вот человек, которого он убил.
   Солдат ткнул его прикладом и велел пошевеливаться.
   Вышли на улицу.
   – На сегодня хватит покойников, – решительно сказал Фётор.
   Они пропустили намеченную встречу и вернулись в стрип-клуб.
   Изо дня в день все повторялось. Пфефферкорн барабанил в стену, туалетной бумагой затыкал уши, на пропотелых простынях впадал в тревожное забытье и на рассвете подскакивал от крика «Подъем!». Девица в пилотке извещала, что погода несравненно хороша, цены на корнеплоды неслыханно низки, а Министерство науки добивается потрясающих успехов, агрессоры же Восточной Злабии получили отпор и в страхе отступили. Непонятно, на кого было рассчитано подобное вранье, но тем не менее вся эта помпа начинала нравиться. Пфефферкорн подхватывал строки из «Василия Набочки». Весело напевал гимн, подбривая щетину около усов. Он почти забыл, что они фальшивые.
   Признав его за друга Фётора, Елена несколько смягчилась: добавки ни разу не положила, но одаривала щербатой улыбкой хоккейного арбитра.
   С утра до ночи Фётор неотлучно был рядом. Пфефферкорн понимал, что новоявленный друг приставлен к нему наблюдателем. Изменить ситуацию он не мог, но пытался извлечь из нее выгоду.
   – Вы всех тут знаете и не можете устроить мне другой номер?
   – Кое в чем даже я бессилен, дружище.
   Вечерами они вместе ужинали, обильно сдабривая труйничкой беседы о литературе. Потом Фётор отправлялся домой к жене, а Пфефферкорн к портье – справиться, нет ли сообщений. Ничего нет, говорил тот. Пфефферкорн просил заменить вентилятор. Непременно, обещал портье.
   Древним лифтом поднявшись на свой этаж, сквозь коридорные шорохи Пфефферкорн прошел мимо комнат, в которых обитали призраки: туда часто входили, но редко кто выходил обратно.
   Растянувшись на кровати, Пфефферкорн прислушался, как молодожены готовятся к трудам, и подумал о схожести шпионства и сочинительства. Оба дела требовали безоговорочной, даже самозабвенной веры в подлинность мира, созданного собственным воображением. На сторонний взгляд, экзотические, в реальности оба занятия были весьма нудные. Они проверяли на способность переносить одиночество, хотя в этом шпиону, пожалуй, труднее, потому что ежесекундно он должен всеми силами противостоять своему врожденному инстинкту доверия. Слабым утешением служило то, что обе профессии позволяли задавать незнакомцам массу вопросов и получать честные ответы. Конечно, не всегда, но довольно часто. Иначе разговор превращался в изнурительную каторгу, особенно если собеседник вроде Фётора демонстрировал безудержную жизнерадостность. Возникало ощущение, будто часами стоишь на одной ноге. Пфефферкорн представил безликих мужчин и женщин, которых по всему миру служебный долг загнал в гостиничные номера. Он их любил. Он им сочувствовал. Желал удачи. Вместе они разделяли одиночество друг друга.
   Еще он подумал о Билле. В переоценке их отношений он видел себя погорельцем, бродящим по пепелищу. Если в пожаре что-то и уцелело от скарба подлинной дружбы, оно погребено под столь толстым слоем лжи, что благоразумнее и милосерднее не выкапывать останки. Наверное, Пол прав: одно другому не мешает. Пфефферкорн-шпион это понимал. Вспомнился его роман, испещренный пометками Билла. Что это, если не любовь? Принять это страшно. Ведь если Билл и впрямь его любил, то, значит, все эти годы претерпевал невообразимую боль, обманывая друга. Героически претерпевал.
   Грохот усилился.
   Пфефферкорн включил телевизор и на полную мощь врубил звук.
   В Западной Злабии было три канала. Первый транслировал изображение государственного флага. Второй круглосуточно гонял записи выступлений на партийных съездах. Третий был невиданно развлекательным. Пфефферкорн посмотрел мыльную оперу о козопасах. Потом новости в изложении девицы в пилотке. Как и вся страна, он ждал игровое шоу, начинавшееся в девять. Учебный план школ и вузов включал в себя курс стихосложения, и педагоги отдавали своих лучших учеников на суд прославленного жюри, которое в пух и прах разносило всякое творение, доводя до слез и покрывая несмываемым позором самого номинанта, его семью и всю близлежащую округу. Быть так оплеванным почиталось великой честью, и программа «Дрянь стишки!» в рейтинге популярности занимала второе место, уступая первенство лишь следующему за ней шоу – публичной порке учительницы в прямом эфире.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация