А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Чтиво" (страница 17)

   65

   Переподготовка – интенсивный курс злабской культуры и языка, да еще занятия по тактике – заняла одиннадцать дней. Ее целью было не просто напичкать информацией, но вооружить способностью воспринять ее с точки зрения злаба. Над этим работал целый штат наставников. Пфефферкорн получил уроки по обращению с оружием (Гретхен), актерскому мастерству и риторике (Канола), гриму (Бенджамин), наклейке усов (Блублад) и прочему. Десятки агентов появлялись на час-другой, чтоб поделиться секретом того или иного искусства, и вновь отбывали гидросамолетом, курсировавшим круглосуточно. Конспиративная квартира походила на улей, в котором все роилось вокруг Пфефферкорна, однако никто нимало не заботился о его удобстве. Еще никогда он не чувствовал себя столь значительной и вместе с тем ничтожной фигурой. Сам преподаватель, он понимал необходимую строгость наставников. Он знал, как часто иные педагоги лишь зыбко рассусоливают о предмете, дабы любой ценой сохранить уязвимую самооценку студента, и тем не менее называют свою деятельность образованием. Он все понимал, но мучился, одолевая шеститомник «Краткой истории злабского конфликта» авторитетного Дж. Стэнли Хёрвица. Он все понимал, но давился бесконечными вариациями блюд из корнеплодов и козьего молока, имевших целью приучить его к злабской кухне. Он все понимал, но страдал жутким похмельем после безмерных возлияний «труйнички» – сногсшибательного самогона из браги на корнях и козьей сыворотке, без которого в Злабии не решалось ни одно дело, и замертво падал после часовых тренировок по карате под наставничеством Сокдолагера.
   Помимо напряженных занятий изводила борьба с разными мучительными сомнениями. Что дрессурой его руководят американцы, Пфефферкорн не сомневался. Манипулирование уголовно-исправительной системой служило прекрасным тому доказательством. Были и другие, менее явные признаки. Например, однажды в доме кончилась туалетная бумага и Гретхен снарядила вертолет в «Уоллмарт». Для Пфефферкорна этот случай, когда вопиющий недосмотр прикрывали мишурой суперактивности, воплощал в себе истинно американский стиль. Да, они с Родиной по одну сторону баррикад, но праведно ли их дело? Пфефферкорн сомневался, что получил полную информацию. И больше всего сомневался в себе.
   Наименее приятными были уроки языка. Вела их симпатичная, но строгая Вибвиана, политическая беженка из Западной Злабии. Занятия шли по методике, основанной на психологических исследованиях, согласно которым человек осваивает язык в период от рождения до трех лет.
   – Для успешности шибко надо обратиться в детку – говорила Вибвиана.
   Дважды в день на пару часов Пфефферкорн превращался в злаба. На первом уроке ему предстояло войти в образ новорожденного. В роли матери Вибвиана его пеленала, помогала ему срыгивать, пела колыбельные и рассказывала сказки, основанные на злабской национальной поэме «Василий Набочка». С каждым уроком Пфефферкорн подрастал на один методический год и к концу второго дня достиг четырехлетнего возраста, уже познав кошмар злабского детства. Его придуманная семья, членов которой изображал сменяющийся состав агентов, состояла из умственно отсталого, но горячо любимого старшего брата, бабушки-карги, бесчисленных теток, дядюшек, двоюродных родичей и коз. Все они ютились под крохотной соломенной крышей, а посему в сценах, когда «батя» (фабричный, драчун и пьяница) избивал «мамашу», Пфефферкорну предписывалось сидеть в уголке и слушать звонкие пощечины, вопли, грохот бьющейся посуды, а затем пьяные мольбы о прощении и пыхтенье в грубом «соитии».
   Все это радости не доставляло.
   В том-то и смысл занятий, убеждал Пол. Хамство, упадок и неряшество насквозь пропитали злабскую душу. Чем скорее это усвоить, тем лучше.
   Доселе Пфефферкорну не доводилось так много один на один общаться с зятем. Пол (прочие агенты называли его «оперком») сбросил личину бухгалтера-увальня и на ежедневных летучках представал смекалистым, решительным и циничным малым из когорты тех молодых умников-патриотов, кто запросто готов вовлечь свою страну в пагубную чужую войну. Его манера говорить недомолвками внушала уверенность и одновременно пугала.
   – Вы ее любите? – спросил Пфефферкорн.
   Пол отвернулся от экрана, на котором был представлен график девальвации западнозлабской валюты в 1983 году. Помолчав, он выключил лазерную указку.
   – По-моему, мы все уже выяснили.
   – Хочу еще раз услышать.
   – Люблю.
   – Сильно?
   – Для составления полного отчета потребуется некоторое время.
   – Как скоро вы сделали ей предложение? Через шесть месяцев?
   – Через девять.
   – А до того? Сколько времени шла обработка?
   – Люди женятся по самым разным причинам, – сказал Пол.
   Пфефферкорн промолчал.
   – Всем сердцем ее люблю, – сказал Пол.
   – Кто знает.
   – Но раньше-то знали.
   – Нет.
   – Тогда вы ничего не потеряли, а только приобрели, поскольку я раскрыл карты.
   Пфефферкорн промолчал.
   – Не забудьте Карлотту, – сказал Пол.
   – Я помню.
   – Все это ради нее.
   – Знаю.
   Помолчали.
   – Что на самом деле произошло с Биллом? – спросил Пфефферкорн.
   – Несчастный случай на воде, – сказал Пол.
   Напольные часы прозвонили.
   – Вам пора на урок. Вибвиана говорит, вы делаете успехи.
   Четырнадцатый год злабского отрочества стал вехой несчастий: от глистов умер умственно отсталый, но горячо любимый старший брат, сосед-злыдень палкой насмерть забил любимую козочку, Пфефферкорн завалил годовой экзамен по «Василию Набочке» и потерял невинность с пожилой проституткой, удостоившись ее язвительных насмешек, ибо извергся еще до проникновения. Зато выучил сослагательное наклонение.
   – Чувствую себя пустышкой, – сказал Пфефферкорн.
   – Что и требовалось.

   66

   Накануне отъезда наставники устроили Пфефферкорну выпускной бал. Вибвиана играла на гармони и пела народные песни из «Василия Набочки». Вдребезги пьяный Сокдолагер полез к ней целоваться. Пфефферкорн заехал локтем ему под дых, отчего здоровяк рухнул на колени, хватая ртом воздух. Пфефферкорну аплодировали, отметив изрядную плавность его движения. Гретхен украсила его рубашку искрящейся золотистой наклейкой в виде метеора с надписью «Суперстар!».
   Наутро Пфефферкорн проснулся в безлюдном доме. Впервые за все время выдалась спокойная минутка, позволившая задуматься о предстоящем испытании. Несмотря на тщательную подготовку, никто, даже Пол, не мог уверенно сказать, что с ним произойдет после пересечения границы Западной Злабии. Пфефферкорн понял, что лихорадочный график занятий преследовал двойную цель: натаскать для тяжелой секретной работы в зоне зреющих боевых действий и отвлечь от размышлений о том, что он вряд ли вернется живым.
   Послышался гул подлетающего гидросамолета.
   Пфефферкорн взял сумку на колесиках и прошел в кухню. Сложив ладони ковшиком, попил из-под крана – быть может, в последний раз. Потом вытер руки о штаны и пошел на причал.
   Гидросамолет клюнул носом, дважды подскочил на озерной глади и, приводнившись, подрулил к мосткам. Пфефферкорн не шевельнулся. Лететь вовсе не хотелось. Было страшно, одиноко и похмельно. Однако признаться в этом он не мог. Его задание не допускало слабой кишки, но требовало мужества. Пфефферкорн вперился в небо. Тяжелым взглядом человека, тяжело утверждавшегося в тяжелых истинах. В душе его происходили тяжелые перемены. Тяжелым движением он сорвал с рубашки золотистую наклейку и отдал ее ветерку. Отныне все лычки надо заслужить. Пфефферкорн стиснул ручку сумки и решительно зашагал навстречу судьбе.

   4
   ДХИУОБХРИУО ПЖУЛОБХАТЪ БХУ ЖПУДНИУИУИ ЖЛАБХВУИ!
   (Добро пожаловать в Западную Злабию!)

   67

   Отель «Метрополь» смахивал на состарившуюся актрису, которая не желает признать, что вышла в тираж, и упорно терзает публику, появляясь в ролях «инженю». Королей и властителей, сто пятьдесят лет назад нежившихся в постели примы, сменила череда аппаратчиков, шпиков, репортеров и сомнительных типов, а набеленный фасад, некогда кокетливо смазливый, покрылся налетом сажи. Прислуга, не уведомленная о новой пьесе, по-прежнему щеголяла в малиновых ливреях, а истасканных шлюх, слонявшихся по вестибюлю, на полном серьезе величала «мадам».
   Портье зарегистрировал фальшивый паспорт Пфефферкорна.
   – Великая почесть оказать вам гостеприимство, мсье Ковальчик.
   Пфефферкорн хмуро улыбнулся. На дальнем конце конторки жирные мухи облепили чашу с подгнившими фруктами. Пфефферкорн перебросил пиджак через плечо и отер взмокший лоб. Если еще доведется сочинять триллер, он реалистично опишет переезды, не упуская деталей вроде затхлого кофе и вонючей обивки сидений. За последние сутки Пфефферкорн прошел через контрольные пункты пяти стран. Маскировка сработала. Всюду служба безопасности ограничилась беглым досмотром. В амстердамском аэропорту Схипхол возникло чувство полной нереальности происходящего: он стоит возле газетного киоска, грызет эдамский сыр и, поглаживая накладные усы, читает заметку о своем розыске, а рядом дама берет со стойки нашумевший триллер «Bloed Ogen»[13].
   Ныла спина, от смены часовых поясов дурел организм, одежда провоняла потом, но он справился.
   Клерк оглядел сумку с колесиками:
   – Вы протянете в нас две недели, так?
   – Я путешествую налегке. – Пфефферкорн подтолкнул к нему купюру в десять ружей.
   Портье поклонился. Банкнота мгновенно исчезла в его рукаве. Он тронул звонок, и три коридорных тотчас материализовались. За сумку они дрались, как собаки, и только окрик портье двоих принудил к мрачному отступлению.
   Безрадостный лифт по л фута не доехал до уровня четвертого этажа. Провожатый галопом помчался по коридору, волоча за собой подпрыгивавшую сумку. Пфефферкорн шел следом, стараясь не споткнуться о бугры заскорузлой дорожки. В номерах бормотало радио, бубнили голоса, шуршали вентиляторы. С недалекой границы долетал треск автоматных очередей.
   В комнате коридорный изобразил, будто регулирует термостат. Деталь прибора осталась у него в руках. Парень сунул ее в карман и, покончив с наигранной услужливостью, топтался в дверях, покуда не получил свои десять ружей. После чего в улыбке показал почерневшие зубы и откланялся, оставив гостя наедине с одуряющим зноем.

   68

   Из опыта книжных туров Пфефферкорн знал, что комфорт американского гостиничного номера зиждется на иллюзии, созданной хозяином и охотно принятой гостем: прежде здесь никто не жил. Девственные простыни, идеальная стерильность, нейтральные оттенки поддерживали эту иллюзию, без которой было бы трудно заснуть.
   Отель «Метрополь» не скрывал своего прошлого. Напротив, номер 44 предоставлял богатый исторический материал: потолок в зловонной копоти от несметных сигарет, постельное покрывало в обширном архипелаге пятен – свидетельстве многих гадких извержений. Молдинг эпохи Второй французской империи, конструктивистская мебель, протертый ковер и отсутствующие шторы. Мягкие пятачки в обоях извещали об установленных, но потом удаленных жучках. Природа ржавой кляксы вдоль плинтуса не поддавалась объяснению – то ли результат протечки, то ли укор неисправимому оптимисту.
   Над кроватью висел портрет покойного Драгомира Жулка.
   Пфефферкорн распаковался. Поскольку Соединенные Штаты и Западная Злабия не имели дипломатических отношений, он путешествовал под видом канадского экспатрианта, проживающего на Соломоновых островах. Артур С. Ковальчик, вице-президент мелкой фирмы по продаже удобрений, ищет оптовых поставщиков. В сумке лежали деловой костюм, выглаженные белые рубашки и скатки черных носков. Пфефферкорн повесил пиджак на плечики, выставил обувь в изножье кровати и спрятал паспорт в сейф, роль которого исполнял сигарный ящик, снабженный хлипким висячим замком. Пфефферкорн озабоченно заглянул в пустую сумку. Под фальшивым дном было потайное отделение, в котором хранились два запасных набора усов. А также еще один маскировочный наряд – традиционная одежда злабского козопаса: мешковатые порты, крестьянская рубаха и пестрые, с загнутыми носами башмаки на шестидюймовых каблуках. Сам по себе не противозаконный, в багаже бизнесмена наряд выглядел подозрительно, а потому заслуживал тайника. А вот и впрямь нелегальные предметы – денежный рулон размером с банку содовой и не отслеживаемый сотовый телефон – были спрятаны в другом потайном отделении под вторым фальшивым дном. За любой из них грозили немедленный арест и/или высылка. Но самые опасные предметы, за которые владельца без разговоров расстреляли бы на месте, хранились в третьем потайном отделении за третьим фальшивым дном. В отношении них были приняты дополнительные меры предосторожности. Якобы брусок лавандового мыла являл собой контейнер: под сверхпрочной, непроницаемой для рентгена дубниевой оболочкой хранилась флешка с эмулятором Верстака. Якобы флакон фирменного одеколона содержал промышленный растворитель, способный удалить вышеозначенную оболочку. Якобы зубная щетка представляла собой пружинный нож. Якобы дезодорант – электрошокер, а якобы жестянка мятных леденцов – пилюли с быстродействующим ядом, на случай угрозы плена и неминуемых пыток.
   Убедившись, что все в целости и сохранности, Пфефферкорн вернул фальшивые днища на место и решил принять освежающий душ. Из обоих кранов шла горячая зловонная вода, а полотенца напоминали наждак. Над унитазом висел еще один портрет Жулка. Премьер-министр хмуро наблюдал за Пфефферкорном, который перед зеркалом просушил рыжеватые накладные усы, весьма похожие на те, что носил в студенческой юности. Позже он их сбрил – усы ему не шли. Вот Биллу с его мужественным подбородком шло волосатое лицо. А ему – нет. Пфефферкорн потрогал плотные колючие усики, одновременно родные и чужие. Мысленно поблагодарил Блублада за сдержанность в их создании.
   Все еще истекая потом, он обследовал номер. Имелись лампа, часы на прикроватной тумбочке, поворотный вентилятор и пегая от разноцветной краски отопительная батарея, бесполезная в ближайшие три месяца как минимум. Бог даст, к тому времени его здесь уже не будет. Проверив, что батарейный кран надежно закрыт, Пфефферкорн включил вентилятор. Тот не ожил. На дисковом телефоне Пфефферкорн набрал «ноль». Услышав подобострастный отклик портье, попросил заменить сломанный прибор и получил заверения, что все будет тотчас исполнено.
   В стене за изголовьем кровати что-то залязгало. К несчастью, голос водопроводных труб был хорошо знаком по старой квартире, где порой они так грохотали, словно соседи затеяли перестрелку. Непостижимо, кому понадобилась горячая вода в этаком пекле? Потом Пфефферкорн вспомнил, что выбора не имелось – оба крана снабжали только горячей водой. Лязгало громко и ритмично. На стене качался и подпрыгивал портрет Жулка. Дабы заглушить арию труб, Пфефферкорн пультом включил телевизор. На экране возникла суровая девица в неказистой военной форме и пилотке на гладко зачесанных волосах. Втыкая бумажные солнышки в метеокарту, она сообщала пятидневный прогноз погоды. Лающий голос ее был еще противнее лязга, и Пфефферкорн отключил звук, смирившись с грохотом труб.
   В верхнем ящике тумбочки лежал экземпляр «Василия Набочки», изданного по госзаказу. Дожидаясь замены вентилятора, Пфефферкорн присел на кровать и полистал книгу. Он знал эту поэму – на время переподготовки она стала неотъемлемой частью его жизни, как и всякого злаба. В ней рассказывалось о подвигах лишенного наследства царевича Василия, отправившегося на поиски волшебного корнеплода, который исцелит его занемогшего батюшку-царя. Шедевр странствующего песнотворца Зтанизлаба Цажкста напоминал «Одиссею», скрещенную с «Королем Лиром», «Гамлетом» и «Царем Эдипом», вдобавок там фигурировали тундра и козы. Первые два тома Хёрвиц посвятил истории создания и символике поэмы, способствовавших пониманию нынешней ситуации, ибо корни кровавой междоусобицы уходили в давний спор о месте упокоения главного героя. Восточные злабы заявляли, что царевич Василий «похоронен» на Востоке. Западные утверждали, что он «погребен» на Западе. Поскольку поэма была не закончена, спор выглядел почти безнадежным. В день памяти царевича каждая сторона устраивала собственный парад. Даже в мирное время через пограничный бордюр частенько летели пули и бутылки с «коктейлем Молотова». А уж в самый раздор брат шел на брата, коза на козу. Согласно Хёрвицу, за все годы конфликт унес примерно сто двадцать одну тысячу жизней – невероятное число, учитывая размер населения в целом.
   Пфефферкорн посмотрел на часы. Прошло пятнадцать минут, но вентилятор так и не поменяли. Он вновь позвонил портье. Тот извинился, пообещав, что сию секунду все будет сделано. Пфефферкорн опять полистал книгу. Народ, который настолько предан своему культурному наследию, что из-за вымышленной могилы четыреста лет кряду убивает соплеменников, вызывал восхищение и жалость. В Америке подобное невозможно, ибо американцы не воспринимают собственную историю как объект инвестирования. Вся американская предприимчивость построена на том, чтобы избавиться от прошлого в угоду Новому Буму. Интересно, нельзя ли из этого состряпать роман? – подумал Пфефферкорн. Лязг стих, портрет Жулка скособочился. Пфефферкорн не удосужился его поправить. Скоро одиннадцать – время первой встречи. Он выключил телевизор, оделся и поспешил к выходу.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация