А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Каждый охотник (сборник)" (страница 6)

   21

   – Я правда знаю место, где можно купаться голышом. Да вы не смущайтесь, я же не заставляю вас купаться голышом. И сама не собираюсь. Я только хочу научить вас плавать. Уж больно нелепо вы выглядите в этом спасательном жилете. Жарко к тому же. Лето!
   Да. Лето.
   Мы идем вдоль заводской ограды к городскому пляжу. Уже издали я слышу крики и визг. Половина Города пытается пережить жару, забравшись в воду.
   – Сюда, – зовет меня Маша.
   Она стоит у пролома в ограде. Я знаю этот пролом. Он ведет на южную часть территории, там склады готовой продукции, особая охрана, собаки. Туда даже Филимон не суется.
   – Да не бойтесь вы! – она тянет меня за руку. – Мы же не воровать идем. Спокойно, не скрываясь, пройдем вдоль колючки к воде. Тут по выходным купаются многие из заводоуправления.
   «Лидка», – подумал я.
   – А в другие дни никого. Но охрана никого не трогает. Вот ночью я бы не советовала.
   За натянутой колючкой и путанкой полоса в десять метров шириной, за ней опять колючка и путанка, а дальше склады готовой продукции, в которых я не был, и даже не знаю, что за готовая продукция хранится внутри алюминиевых ангаров. В Городе никто не знает. Точно никто. Потому что самые страшные секреты вроде того, кто в заводоуправление с кем поддерживает отношения чуть более близкие, чем дружеские, знает в подробностях даже Кузя Щербатый, а что хранится на складах, никто не знает. И про Лидку Кузя ничего не знает. Или говорит, что не знает. Мне говорит. А может быть, моя Лидка что-то вроде тех же складов с готовой продукцией?
   – Да не бойтесь вы, днем они даже и не лают. Лучше улыбайтесь. Вам идет улыбаться. С улыбкой вы естественны. А когда перестаете, словно маску натягиваете.
   Собаки лежат в пыли и жарко дышат, вывалив языки. На них строгие ошейники, от ошейников цепи ведут к кольцам, закрепленным на тросах. Тросы тянутся внутри колючки от столба к столбу. Невеселая жизнь.
   – Сюда, – Маша раздвигает кусты сирени, влечет меня в сторону от утоптанной тропинки. – Чтобы вы совсем успокоились, вот тут есть место, где не бывает вообще никого. Совсем. Но еще сто метров через бурьян. Только когда будете плавать, не кричите и не фыркайте, а то провалим явку.
   За сиренью, за репейником, за ржавыми станками с ЧПУ, обвитыми хмелем, за крапивой (мне поднять руки, Маше ойкать с голыми коленками), за бузиной – крохотный пляж. Пятно чистого песка пять на пять метров в раме из реликтовой мягкой травы шириной метра в два. По бокам – непроходимые заросли бузины. У самой воды снова песок и мягкие волны. Большой пляж в стороне, его почти не слышно. Впереди только кочки островов. С этой стороны города нет ни одного ближе километра.
   – Раздевайтесь, – говорит Маша и начинает расстегивать платье.

   22

   Утром Ксюхи уже нет. И Лидки нет. Ольга на кухне гремит чайником. Жанна, Зинка, Галка и Сонька о чем-то судачат во дворе. Точнее судачат Зинка, Галка и Сонька, а Жанна изредка резюмирует. И речь идет о Марке. Боже мой, они обсуждают его достоинства. Файка ковыряется у меня в ногах, пытается сообразить платье для плюшевого мишки из моего старого носка. Из чистого носка, разумеется. Поднимает на меня глаза.
   – Не бери в голову. Они и не о таком говорят. Подожди. Они еще будут сравнивать тебя с Марком. Просто про тебя они говорят шепотом.
   – И ты это слушаешь? – ужасаюсь я.
   – Я бы заткнула уши, но с затычками ходить неудобно, – признается Файка. – А потом мне это неинтересно. Пока неинтересно. Но скоро будет интересно. И вообще, лучше бы они об этом у Ксюхи спросили.
   – А где Ксюха?
   – С мамкой уплыла в Город. У мамки деньги появились, хотят что-то Ксюхе купить.
   «Хотят что-то Ксюхе купить», – повторяю я про себя и, кажется, радуюсь.
   – Ты куда? – спрашивает Файка, видя, что я одеваюсь.
   – К сараю, – отвечаю я. – Надо сшивать сумки. Ты пойдешь?
   – Нет, – пыхтит Файка. – Надо мишке носок на голову натянуть.
   – Кровать уберешь?
   – Ага.
   – Точно сможешь?
   – Точно!
   Мишка отброшен, ладошки у глаз. Точно что-то затеяла егоза. А не проверить ли мне Ольгу?
   – Скажи Ольге, что я ушел в сарай. Пусть попозже принесет мне чего-нибудь перекусить. Скажешь?
   – Ага.
   Кивает, а ладошки от глаз не убирает.
   – Ну, говори, что у тебя?
   – Пап, а что такое сюприз?
   – Сюрприз? – я думаю. – Хороший или плохой?
   – Просто сюрприз?
   – Сюрприз – это такой неожиданный подарок, – я подбираю слова. – Внезапная… радость, которой не ждешь. Что-то интересное, нужное, ценное, доброе, о чем ты не знаешь, но что тебе приготовил твой близкий человек.
   – Понятно, – убирает ладошки от глаз Файка. – А то утром мамка с Ксюхой собирались в город, Ксюха что-то спросила у мамки, а та ей ответила, что для женщины всякий мужик как сюрприз, пока штаны не снимет, не узнаешь. Пап, а у тебя тоже в штанах бывает сюрприз?

   23

   Ольга появится ближе к обеду. Вместе с Сонькой. Я уже успею раскроить все оставшиеся циновки и буду усердно их клеить. Клей варится тут же в котелке. Сонька морщится от запаха, переворачивает пустой ящик, стелет на него тряпицу, берет из рук Ольги сумку и быстро и аккуратно расставляет – бутылку с чаем, два куска хлеба, сало, зеленый огурец, лук, соль, два вареных яйца. Делает шутливый книксен и, не говоря ни слова, топает по своим делам. Маленький идел женщины. Ольга ставит к ящику вторую сумку.
   – Ленты. Кирьян был с час назад. Просил передать. Сказал, чтобы ты не расслаблялся, и он завтра-послезавтра все заберет. И чтобы ты не забыл про обещанный эксклюзив. Цена будет выше. И что даже много гнать не нужно. Если все срастется, то чем меньше, тем дороже.
   – Хорошо.
   Она подходит ближе.
   – Ты постель не убрал, я убрала. А Сонька посоветовала отнести тебе поесть. Садись, я помогу.
   Ольга может. Они все рукодельницы. Лидка позаботилась, но Ольга лучше всех. Однажды села со мной плести, словно свежей водой меня окатила. Такие узоры, такие блики вывела, что и в голову не приходили. И теперь так же. И минуты не смотрела на мои руки, и вот же, присела к столу и делает не хуже меня.
   Я ем.
   – Как думаешь, у Ксюхи все получится?
   Я давлюсь яйцом.
   – Почему ты не спросишь: как думаешь, у Марка все получится?
   – Марк уже получился, – объясняет Ольга, – Он уже. Понимаешь, уже. Остыл.
   – Умер, что ли? – пытаюсь я пошутить.
   – Нет, – Ольга думает. – В другом смысле. Он уже холодный. Отлит. Его можно уже выколачивать из формы. Он уже не изменится. А если переливать, то надо плавить. А плавить, значит разогревать как следует. И без гарантий. Вот скажи, Ксюхе оно надо?
   – Бесполезно, – говорю я.
   – Что бесполезно, – не понимает Ольга.
   – Бесполезно плавить, – говорю. – Если только расплавить и расплескать. Уничтожить. Стереть в пыль. Это да. Лучшее средство. А под другую форму бесполезно.
   – Почему? – настаивает Ольга.
   – Человек не меняется.
   – Это как же? – она поднимает брови. – Ну, не становится лучше? Не меняется в мелочах?
   – Мы же не о мелочах говорим, – поправляюсь я.
   – Подожди, – она хмурится. – Но если был человек нормальным, а потом запил, превратился в мерзавца. А это что?
   – Запить может каждый, а вот мерзавцем надо быть изначально, – объясняю я. – Давай так. Забудем о том, что с кем стало, и кто кем стал. Забудем об обстоятельствах и превратностях. Возьмем обычного человека. Представь его как… механизм. У него есть набор функций или опций. Что-то он может, что-то нет. Что-то делает хорошо, что-то не очень. В разных обстоятельствах работают разные его функции, но они все имеют место быть. И останутся.
   – Человек не механизм, – не соглашается Ольга. – А если ты ошибаешься?
   – Конечно ошибаюсь, – не спорю я. – В конкретных случаях. Но в целом, нет.
   – И какой ты? – она смотрит на меня пристально, перестает клеить мои сумки. – Какой ты, вот неизменившийся с юности, один и тот же. Какой ты?
   – Я? – думаю с чего начать. – Я обыкновенный. И единственный. Изнутри единственный. Наверное, эгоист. Латентный. Всегда казалось, что я один. Остальные – как проекция. Функция. Образы. А материальный, настоящий – я один. Я не поменялся, просто понял, что не один. Но эгоизм остался, он всегда найдет какие-то дырочки, чтобы устроить фонтанчик. Потом я ленивый, сомневающийся, одновременно наглый, но с умом, хотя умным себя назвать не могу. Глупостей наделал в жизни много. Многое вспоминать стыдно. Но без криминала. Но…
   – Но… – оживляет меня Ольга.
   – Но у меня, кажется, есть совесть, – думаю я вслух.
   – И ничего не меняется? – уточняет Ольга.
   – Все меняется, – улыбаюсь я. – Вот в эту минуту я совсем другой. А завтра обернусь на эту самую минуту и увижу опять все то же – эгоизм через самолюбование и самобичевание, глупость в том же самом, наглость, сомнения и лень там, где и всегда.
   – А мама – это глупость?
   Ведь глаз не сводит, паршивка. Молчу.
   – Мама – это глупость?
   – И да, и нет. Понимаешь, Глупость в той степени, в какой глупостью пронизано все. Глупость в том смысле, что глупы все, кто ищет одновременно и душевного и физического соития на всю жизнь, поскольку считает вечным преходящее. Но мудрость-то в том же самом. Нашел бы я семь золотых девчонок, если бы не споткнулся на этой глупости?
   – Шесть золотых, шесть! – отрезает Ольга.
   – Да сколько угодно, – улыбаюсь я.
   – Послушай, – теперь думает, сомневается она. – Вот скажи. Тогда. Ксении семнадцать, значит восемнадцать лет назад. Тогда, когда ты начал ухаживать за мамой. За будущей мамой. За Лидой. На что ты надеялся? Что тебе давало уверенность, что ты завоюешь ее?
   – Разве я уже ее завоевал? – смеюсь я.
   – Не отвлекайся, – морщится Ольга. – Почему ты смел надеяться, что она станет твоей? И что ты хотел ей предложить?
   – Ты сейчас о брачной раскраске самца? – пытаюсь пошутить я.
   – Обо всем, – отрезает Ольга.
   – Хорошо, – я вытираю пальцы, глотаю из бутылки. Опять пересластила Сонька.
   – Хорошо. Я думал, я верил, я старался, я был лучшим.
   – То есть? – не понимает Ольга.
   – Послушай, – я морщусь. – Ты заставляешь меня говорить о вещах, которые я и сам все еще не могу обозначить точно. Это как огонь. Ты же сама начала с того, что Марк, к примеру, уже остыл. А я не был тогда остывшим. Я пылал. И я думал, что счастье мамы вот в этом моем огне. Ей только нужно откликнуться, согласиться. И тогда все будет хорошо. Во мне много огня, его хватит нам надолго. Очень надолго. Понимаешь, – я наклоняюсь к Ольге, – моя сила была в том, что я и вправду был уверен, что так, как люблю ее я, никто не будет и не сможет ее любить.
   – В этом твоя глупость? – спросила Ольга.
   – И в этом тоже, – вздохнул я. – Но больше всего в том, что я развел слишком жаркий костер. Ей не пришлось разводить свой.
   – И? Твой костер прогорел?
   – Нет. Не знаю. Нет. Но он ее уже не согревает. Давно.
   – Может быть, она привыкла к холоду? – спрашивает Ольга.
   – Может быть, я привык к холоду? – отвечаю я ей.
   – То есть, все? – разводит она руками. – Все, значит, все?
   Я думаю. Потом осторожно говорю.
   – Не все. Но дальше, наверное, вот так.
   – Не хочу так, – надувает губы Ольга.
   – Я тоже так не хочу, – вздыхаю я. – А что делать?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 [6] 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация