А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Каждый охотник (сборник)" (страница 32)

   Ничего

   – Можно я тебя поцелую?
   Валька смотрит на Серегу удивленно. Он знаком с ее мужем. Васька отличный парень. А Серега так себе. Точнее, он хороший, но непутевый. Не однажды она промывала ему косточки с Иринкой, женой его, своей лучшей подругой. Однако занес ее черт к нему в мастерскую, не могла сама, что ли сходить Иринка за шампурами. Вот они, в руке у Сереги. Он высокий, смотрит на нее сверху, и она не маленькая, но вынуждена поднимать голову, чтобы широко раскрытыми глазами изображать удивление и выдерживать паузу, которая ничего кроме – «Да! Да! Да! Да!» обозначать не может.
   Неужели вино ударило в голову?

   Ничего нет в Вальке особенного. Только губы. Еще года два назад, когда Васька позвал их с Иринкой на день рождения, и Валька суетилась в тесной прихожей, принимая куртки, раздавая стоптанные тапки и встречая каждого гостя торопливым чмоканьем, Серега столкнулся с уголком ее рта. С ее губами. Они оказались мягкими и податливыми. В уголке ее рта оказалось больше нежности, чем во всей пышущей страстью спортивной Иринке. Впрочем, он не сравнивал. Он не сравнивает. Он просто едва не захлебнулся. Сердце оторвалось и упало. Никакой любви. Никакого увлечения. Ничего. Только жажда. Голод. По этому уголку рта. По мягкости и беззащитности, смешанной со встречной жаждой. Поэтому так отчаянно и вдруг это:
   – Можно я тебя поцелую?

   И пусть потом рука скользнула по груди и бедру, главным остались губы. Разве напьешься за три секунды? Голос Васьки в коридоре. Помада к губам. Серега к машине. Нырнул под днище, проглотил, запомнил вкус. Замер, задыхаясь.
   – Ну, где вы там?
   – Да здесь мы! Серега, ну ты найдешь шампуры или нет?
   – Ну, вы даете, шампуры под машиной прячете!
   Ушли. Надо вылезать, мыть руки, сбрасывать робу и в сад, где играет музыка, дымятся угли, и Васька не замечает, какие губы у его жены.

   Ничего нет в Сереге особенного. Только голод в глазах. Обжигающее желание. Именно к ней, не к кому-то. За всю вечеринку один взгляд бросит – хватит. Васька так не смотрит. Куда она денется, вся своя, домашняя. Даже если он будет приходить поздно, еще позднее, когда не только сын, но сама она не выдерживает, клюет носом. И все у него проблемы, то спина болит, то вымотался на работе, то не до нее сейчас. И запахи витают в прихожей. Чужие запахи. То сладкие, то прозрачные, то терпкие. Убила бы, если бы не верила ему. Если бы не боялась одна остаться.

   Года два прошло. Ничего не было. Только шепот горячий на шумной вечеринке в ответ на Серегино молчание; – «Да ты что, она подруга моя, понимаешь?» Потом как-то засиделись за полночь, не все Иринке по подружкам мотаться, надо и дома девичник устроить. Серега не успел масло с рук смыть, жена загрузила девчонок на заднее сиденье, попросила развезти. У Валькиного дома Серега остановился последним. Посмотрел молча. Не попросил разрешения. Ждал. Валька вдруг изменилась в лице. Хлопнула ресницами. Наклонилась. Подалась вперед. Плечами, руками, грудью, всем телом. Подставила губы. Чашей обратилась. Бездонной и мягкой. Выскочила из машины через минуту, смахнула что-то с лица и побежала домой.

   И еще год. Пробежал, как страница книжная прошелестел. Только окна в квартире заклеивали, и вот уже к новой зиме готовься. Никаких перемен в жизни, только за спиной все больше и больше, тяжелее тащить. И в душе ничего. Только дети, заботы, дети и заботы. Дружба, что любовью прикидывалась, дружбой и оказалась. И то хорошо. Радости невыдуманные лучше фальшивых. А уж угадывать, что там в уголках губ таится, себе дороже. Правда, она штука колючая. Пусть себе растет у забора. Обходить ее надо. С ней не уживешься. С мечтой проще. Она как фонарь у чужого крыльца. Не тебе повешен, а споткнуться и тебе не дает. Или наоборот. Если засмотришься. Кто бы знал, как можно сладостный кусочек жизни от поцелуя до первой близости на столько лет растянуть.

   Холод на холод. Привычка на привычку. Взгляд на взгляд. Так жизнь и проходит.

   2005 год

   Его стекла черны

   Старость притаилась в уголках ее глаз. Изогнулась в предчувствии прыжка. Оперлась перепончатыми лапками о скулы. Вздрогнула от улыбки, но не исчезла, удержалась, вцепившись в кожу мертвой хваткой. С каждым днем она будет становиться сильнее. Однажды ей уже не придется прыгать. Она зарубцуется однозначной клинописью по живому. Обратится каплею масла, что пропитывает страницы книги, не высыхая, пока не достигнет обложки. Однажды она победит.
   – Ну, чего ты хотел?
   Сашка смеется. Я смахиваю с ее лица старость как паутину, смеюсь в ответ.
   – Может быть, кого?
   – Кого?
   Она продолжает улыбаться, но это не улыбка. Это эхо. Она отворачивается и смотрит в боковое стекло машины. Там за нашими спинами не уезжает автомобиль, на котором она приехала. Его стекла черны. Наши тоже.
   Я наклоняюсь к ней, но Сашка отстраняется. На миллиметр. На чудовищно длинный миллиметр. Длиной в половину жизни, в которой я виделся с Сашкой каждый месяц, каждый сезон, каждый год или полгода, чтобы задыхаться от присутствия друг друга. Мне по-прежнему не хватает воздуха, а она смотрит на меня с интересом.
   – Когда мы виделись в последний раз?
   – Осенью. Или прошлой весной?
   – Год прошел.
   Смотрит. Улыбается.
   – Как семья, муж?
   – Все хорошо, – она действительно улыбается.
   – Что случилось?
   – Случилось.
   Она опять улыбается. Мне не нравится ее улыбка. Но еще больше не нравятся следующие слова.
   – Я влюбилась.
   – В кого?
   – В хорошего человека.
   – А как же муж?
   – А как же был ты?
   Я – был. Теперь я понимаю. Она счастлива. Это кажется странным. Я никогда не видел ее счастливой. И источник ее счастья сидит за нашими спинами. В том автомобиле. Его стекла черны.
   Я ищу в себе радость. Кажется, это удается. Моя радость холодная, но честная. Я говорю какие-то слова. О том, как я рад за нее. Она верит. О том, что мне всегда было хорошо с Сашкой. Она верит. Даже, когда я ее предавал. Она знает. На самом деле я предавал сам себя. О том, что когда я хотел вспомнить что-то хорошее, я вспоминал Сашку. О том, что не хватало мне всегда именно Сашки. Она наклоняется и шепчет:
   – Я не что-то, а кто-то.
   Я беру ее ладонь и начинаю целовать пальцы. Она ждет, когда я напьюсь. Потом уходит. Оставляет мне свою старость. Только той не находится места на лице и она пробирается в сердце. Я опускаю стекло и сплевываю на асфальт. Справимся, чего уж там. Сзади хлопает дверца, звучит мотор и мимо проезжает автомобиль. Его стекла черны.
   Вот и все. Она права, конечно. Я действительно не имел право на это счастье. Я недостаточно хотел этого счастья. Я ничего не сделал, чтобы оно не ускользнуло от меня. Только одно оправдывает меня. Теперь я остался один. Тысячи раз расставался, но впервые остался один.
   Ерунда какая.
   Я копаю колодец. Вода все ближе. Но небо все дальше. Скоро оно исчезнет вовсе.
   Отчего мне кажется, что ей больнее, чем мне?

   2005 год

   Не исчезай

   Это была его любимая фраза. Она хорошо звучала, когда, расставаясь с женщиной, он проводил рукой по ее волосам, закидывал их назад, касался пальцами щеки, смотрел на нее добрыми глазами. И говорил мягким голосом волшебные слова: «Ну, пока. Не исчезай, хорошо?» И женщина, та, к которой он обращался, вероятно, чувствовала себя счастливой, поскольку эта просьба, «не исчезать», предполагала какое-то таинственное, неведомое ей право распоряжаться собственной судьбой. Хотя бы в таких приятных мелочах, как легкое и захватывающее любовное приключение с необязательным представителем мужского пола.
   Он очень любил музыку. В карманах у него всегда лежали две или три кассеты. Потом, позже это были компакт диски. Но не подборки так называемой эротической музыки. Это была настоящая музыка. Благодаря ему женщина узнала, что существует настоящая музыка. Оказалось, что она существовала и раньше, и даже залетала иногда в ее уши, но женщина не могла ее приручить. Он помог и с этим. И теперь приносимая им музыка как кошка сворачивалась в ее кресле, раскачивалась на люстре, и иногда оставалась на ночь. И если музыка исчезала, это значило, что исчезал и он. Он был для нее первым звуковым фильмом после эры немого кино. Немого и черно-белого.
   Он никогда не звонил сам, но когда, не выдержав долгой разлуки, она набирала его номер, удивительным образом оказывалось, что это он хотел услышать ее голос. Это он устал от затянувшегося расставания. Это он набрал ее номер, а она только случайно взяла трубку. И он приезжал, прибегал, приходил. И приносил с собой музыку. И музыка вновь лежала в кресле, качалась на люстре и иногда оставалась на ночь. А потом он гладил ее волосы, смотрел на нее добрыми глазами и говорил мягким голосом эти волшебные слова: «Ну, пока. Не исчезай, хорошо?» «Хорошо», – соглашалась она.
   Он никогда не называл ее по имени. Конечно, она хотела этого. Но только потому, что ее имя было еще одной клавишей, нажав на которую, он мог бы извлечь из нее какие-то новые ощущения и что-то новое почувствовать сам. Но это не было главным. Главными оставались слова: «Не исчезай», – потому что это было то самое единственное, что она могла и хотела сделать сама с собой. Не исчезнуть. Быть. Ждать.
   Когда он уходил, и следы принесенной им музыки таяли в воздухе, она чувствовала удивление. Ведь в нем не было ничего особенного. Он не казался выше, сильнее, умнее, нежнее легионов ему подобных. Все, что у него было, это чудесная фраза: «Не исчезай» и удивительная способность совпадения и угадывания. Он открывал дверь, запускал в комнату музыку и собирал ее, женщину, как причудливые пазлы, каждый раз воссоздавая восхитительные образы. Он не строил для нее пьедестал. Он сам становился ее пьедесталом. И удерживал ее на нем. Губами. До того мгновения, когда приходило время провести рукой по ее волосам и сказать все те же замечательные слова: «Не исчезай». И оставить ее одну. Сидеть в пустом кресле, согретом музыкой, и смотреть на раскачивающуюся люстру.
   Любил ли он ее? Это было не важно. Он сам был любовью. Идеальным зеркалом для ее чувств. Сливаясь с ней, он исчезал. Растворялся. У него даже не было запаха. Когда она находила в темноте его губы, она чувствовала только собственный запах. Главное, что у него был голос. Хотя он и произносил всегда одну и ту же фразу: «Не исчезай!».
   Все закончилось вдруг. Он попал под машину. Постоянная задумчивость, в конце концов, его убила. Она стояла на обочине и видела его тело с раскинутыми руками. Рассыпанные цветы, которые, он, должно быть, нес ей. Ботинки, которые почему-то валялись носками внутрь отдельно от тела. Одна брючина задралась, и она с ужасом разглядела, что у него тонкие волосатые ноги. И дырявый носок на правой ноге. И раздражение после бритья на мертвой щеке. И засаленные на сгибах рукава пиджака. И редеющие волосы на затылке. Его музыка валялась тут же. И другие мужчины ходили по ней, давили ее каблуками, не слыша.
   Она пришла домой. Включила телевизор. Позвонила подружке. Почитала книжку. Съела яблоко. Полежала в ванной. Нырнула в мягкое полотенце. Вытерла голову. Покрыла тело кремом. Легла в постель. Натянула до подбородка одеяло. Согнула ноги. Коснулась ладонью лона. И заплакала.
   На кладбище, таких как она, оказалось несколько человек. Наверное, десятка два. Они стояли на всхолмленном пустыре как флажки для игры в гольф. Клюшки для гольфа волокла его жена с тремя детьми. У нее были морщины под глазами. Тонкие губы. Сухие руки. Черный платок. Слез у нее не было.
   «Не исчезай», – прошептала она за спину его жене. Положила цветы на чью-то могилу. Села в автобус. Доехала до своей улицы. Подошла к своему дому. Поднялась на свой этаж. На коврике у двери ее ждала музыка. Она открыла дверь и впустила ее внутрь.

   30.09.2003
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [32] 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация