А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Каждый охотник (сборник)" (страница 31)

   – И что же ты делала, когда смотрела на это? Развеивала скуку?
   – Я слушала бубен, – хитро щурится Машка.

   Я нашел ту женщину через три дня на территории городской больницы возле стеклянного куба хирургического корпуса. Несколько десятков человек, больных и посещающих, бродили по больничным дорожкам, сидели на скамьях, в беседках. Их лица были печальны. Их жизнь словно замедлила течение в низине, и они терпеливо ждали весеннего паводка. Или засухи. Она сидела одна. Я подошел и сел рядом.
   – Здравствуйте.
   Она молча кивнула.
   – Моя дочь… – я запнулся, – слышит бубен. С детства. Вы сказали, что это бывает перед смертью.
   – Не всегда, – женщина смотрела куда-то вверх и говорила медленно. – Некоторые – немногие, слышат его всегда. Но это тяжело.
   – Почему? – не понял я.
   – Он опьяняет, – она поднесла ладони к вискам, плотно прижала их, зажмурилась, – он опьяняет, но и дает силы. Все подчиняется бубну. Это ритм. Он заставляет двигаться. Облака, реки, птицы, рыбы, растения – все подчиняются бубну. И люди. Даже то большинство, которое не слышит. Они собираются в толпы и танцуют под жалкие подделки бубна. Только некоторые тонут в нем. Но вскоре они понимают, что не могут без него обойтись. И начинают искать бубен.
   – Вы же сказали, что некоторые слышат его всегда?
   – Слишком тихо. Приходится постоянно прислушиваться. Это мучительно. Но звук усиливается, когда кто-то вываливается из жизни. Ветер слабеет, и звук бубна становится особенно отчетливым.
   – Ветер?
   Сумасшедшая. Точно сумасшедшая. Я смотрел на нее и думал, что она сумасшедшая. И еще о том, смог ли бы я быть с этой женщиной. Впрочем, так я думал почти о каждой.
   – Ветер?
   – Да, ветер, – она глубоко вздохнула, повторила, – ветер. Его видят и слышат все, но немногие понимают это.
   – И я вижу?
   Я огляделся. Она напряженно усмехнулась, кивнула в сторону ковыляющей с палкой древней старухи.
   – Посмотрите, как обветрено лицо. Ветер посеребрил волосы, почти ослепил ее. Она уже еле идет. Чтобы преодолевать ветер, ей пришлось согнуться. Но как только она перестанет двигаться против ветра, он стихнет, и бубен будет особенно хорошо слышен. Это главное. Больше нет ничего. Только ветер и бубен.
   – Подождите, – я замотал головой. – А как же моя дочь?
   – Не беспокойтесь, – женщина подняла глаза. – Если она слышит, обязательно придет сюда. Сейчас здесь бубен очень хорошо слышен. Здесь он почти всегда хорошо слышен. Сегодня умрут трое. Один уже почти мертв.
   Я вздрогнул. Встал. Огляделся. Люди, прогуливающиеся вокруг и поглядывающие на здание хирургии, повернулись в мою сторону. Женщина коснулась руки.
   – Успокойтесь. Еще не время. Не бойтесь.
   – Папка?
   Машка шла мне навстречу. Высокая, легкая, красивая!
   – Папка! Что ты тут делаешь?
   Резко ударило в затылок. В глазах потемнело. Скрутило желудок и закололо тупой иглой в спину возле лопатки. Влажные от июньских дождей больничные ели воткнулись в мокрое небо. И небо немедленно отозвалось. Глухими ударами. Низкими тонами. Беспрерывным размеренным ритмом. Который пронзил тело. Завибрировал в затылке и кончиках пальцев.
   Вот он ветер. И не думает затихать. Усилился, потащил в закручивающуюся воронку навстречу десяткам умиротворенных поглощающих уст. И лицо Машки среди них. Родное, милое, единственное лицо. И она тоже выпивала меня.

   Телефон.
   Телефон.
   Телефон!
   – Да. Кто это?
   – Послушай! Ты специально подговариваешь ее не приходить ко мне? Так ты отплачиваешь мне за то, что я вырастила ее, стирала пеленки, не спала ночами? Так? Ты всегда был эгоистом, думал только…..

   Жара. Мой отпуск закончился, и началось лето.
   Прямая и безусловная причинно-следственная связь.
   Я снял себе отдельную квартиру.
   Соврал Машке, что Она мне все-таки позвонила.
   Живу.
   Иногда мне кажется, что смотрю сон.

   2003 год

   Гость

   Он пришел после полудня. Вызвонил меня в домофон, назвал мое имя, кашлял и морщился в загаженном подъезде, пока я рассматривал его через глазок. Вошел внутрь, тщательно вытер стоптанные остроносые сапоги о коврик, сел на галошницу в прихожей. Прикрыл глаза. Коричневый плащ разошелся на коленях, открывая залатанные штаны. Поля шляпы сломались о настенное зеркало за спиной. Пальцы застыли на отполированном яблоневом суку. В бороде запутались лепестки шиповника. Какой шиповник в октябре?
   – Одно желание, – проговорил он глухо.
   – Какое желание? – не понял я. – Кто вы?
   – Одно, – пальцы чуть дрогнули. – Только одно и для себя. У меня мало времени.
   – Подождите! – я начал волноваться. – О чем вы говорите?
   – Одно желание, – повторил гость.
   – Любое? – мне было смешно и страшно одновременно.
   – Желание! – повторил он громче. Пальцы скользнули по дереву.
   – Вы ко всем приходите? – растерялся я.
   – Ко всем, – он приготовился встать.
   – Так почему же… – я неопределенно повел головой в сторону подъезда, обернулся к окну, пожал плечами.
   – Не все слышат звонок, – он по-прежнему не смотрел на меня. – Не все открывают. Не все видят.
   – Подождите! – я начал лихорадочно соображать.
   – Никакой платы, – он сделал ударение на слове «никакой». – Одно желание!
   – Но… – в голове замелькали дети, жена, мама, соседка с больным ребенком.
   – Только для себя! – поднялся гость.
   – Кто вы?
   – Одно желание!
   – Вы все можете? – спросил я. – Тогда определите сами, чего я хочу.
   У него были желтые глаза. Как у тигра. Он посмотрел на меня, кивнул и ушел. И ничего не изменилось. Ни тогда. Ни через год. Ни теперь. Но я о нем помню.

   2009 год

   Настояно на спирту:

   Томик

   – Тамара!
   Чуть вздернутый подбородок, чуть прикрытые глаза. Ресницы удлиненны чем-то черным и шероховатым, покрыты как крылья бабочки пыльцой, не тронь, а то не полетит. За ними тьмою блестят зрачки. Колькин приятель подбирает живот, хлопает по карману, где лежит расческа, которая славно фыркает и визжит, когда он продувает ее после безуспешной попытки пригладить волнистые вихры.
   – Василий, – хрипло заменяет он всегдашнее «Вася» и смотрит на протянутую руку. Тонкие пальцы девушки вытянуты и чуть расслаблены, словно между черной кожанкой Васьки и белой вязаной кофточкой Тамары вот-вот должна материализоваться арфа.
   – Лопух, – коротко шипит Колька и, не дав парню опомниться, подхватывает Тамару под локоть. – Сюда, Томик. Васька! За руль! Или я твою машину поведу?
   Колькина Машка ждет компанию в ресторане. Васька пару раз едва не проезжает на красный цвет, держится скованно, то и дело зыркает в зеркало и без нужды хватается за рычаг коробки передач.
   – Спокойно! – уже на парковке щекочет ему ухо усами Колька. – Обычная телка, только с выкидоном. Подыграй!
   – Я что, руку ей должен целовать? – все-таки достает расческу Васька.
   – А что? – щурится Колька. – И не только руку.
   Тамара стоит в светлом проеме входа. Ждет. Черная юбка – белая кофта. Черные сапоги – белая сумочка. Черные волосы – белое лицо. Только губы красные. И где-то там зрачки между ресниц.
   – Красиво стоит, – причмокивает Колька.
   Васька прячет расческу в карман и прокашливается.
   – Ну? – рядом с Тамарой появляется цветной шарик толстушки Машки. – И долго я должна ждать?
   – Пошли! – хлопает по спине Ваську Колька.

   Уже ночью Колька инструктирует приятеля:
   – Всегда открывай ей двери. Дверь машины, подъезда, квартиры. Не откроешь, будет стоять, как дура, и ждать. А в остальном – нормальная баба, насчет фигуры моей Машке так вообще сто очков форы даст! А руку целовать не обязательно, ты не подтормаживай, главное. Будь проще! Понял?
   – Куда уж проще? – тоскливо бормочет Васька. За темным стеклом девятки сидит стройная девушка в черно-белой одежде. Она смотрит ровно перед собой и вообще похожа на механическое существо.
   – Интересно, получится что, или нет? – закуривает Колька, когда девятка скрывается за поворотом.
   – Ты про кого сейчас? – спрашивает Машка, прижимаясь к другу.
   – Про себя! – ржет Колька.

   – Обычная баба, – бубнит Васька через месяц.
   – Все они одинаковые, – с готовностью поддерживает разговор Колька.
   – Двадцать два уже, преподает английский, стройная и ухватиться есть за что, – продолжает Васька.
   – Наверное, – осторожно поддакивает Колька, который уже знает через Машку от ее подруги, что Васька сопит в постели, боится есть в присутствии Тамары, потому что не умеет управляться с ножом и вилкой, и пугается ее родителей.
   – Предки нормальные, – добавляет Васька. – Батя – бывший мент, все время на даче. Мамка – детский врач. Ест все время, а не толстеет. Значит, и Тамара не потолстеет.
   – Ага! – оживляется Колька. – Это тебе не моя Машка, по килограмму прибавляет на каждый укус! Ты чего скис? Боишься, что не прокормишь?
   – Нет… – мнется Васька. – Не тот я, понимаешь?
   – Нет пока, – хмурится Колька. – Двери что ли задолбался перед нею открывать?
   – Да плевал я на двери! – машет рукой Васька. – Перед такой можно и пооткрывать, не переломился бы. Не тот я! Она смотрит на меня своими глазищами, а видит не меня!
   – А кого же? – не понимает Колька. – У нее, правда, зрение так себе, очки раньше носила, но так она ж в линзах!
   – А! – кривится Васька и хлопает дверью.

   Через месяц он женится на другой подружке Машки, такой же округлой и веселой, прибавляющей по килограмму от каждого укуса.
   Тамара выйдет замуж через пару лет. Очарует несуществующей арфой темноволосого красавца в дорогом костюме. Не говоря лишних слов, поблескивая зрачками, уведет его от жены и маленькой дочки. Да не просто так уведет, а вместе с квартирой, машиной и сытной должностью на государственной службе. Уведет, да не удержит. И сына ему родит, и улыбаться научится, и брови вскидывать на каждое его слово, а все одно – не удержит, словно выдала ему какой-то секрет, который знать тому не следовало никак. Потом снова найдет кого-то, опять потеряет, словно каждый следующий ее мужчина рано или поздно примется мстить за предыдущего. Так и будет сверкать зрачками, пока вдруг не столкнется у магазина с Васькой. Тот откроет дверь дорогой машины, сунет на заднее сиденье пакеты с покупками, оглянется и зажмурится, онемеет, примется ерошить ежик уже тронутых сединой волос. Она окажется все той же, не изменится нисколько, разве только не протянет ему руку, а просто подойдет, прильнет, прижмется, запустит руки под полы пиджака, втянет тонкими ноздрями запах дорогого одеколона, заплачет тихо и безнадежно.
   Васька вывезет ее за город, остановит машину в березовом перелеске и, откинув сиденье, помолодев на пятнадцать лет, станет наслаждаться ее телом, на которое не действуют ни сладости, ни годы. Тамара будет улыбаться и с закрытыми глазами, и с открытыми, и даже позволит себе пискнуть несколько раз, и соединить на крепкой Васькиной спине не только руки, но и ноги. А когда он подъедет к ее дому, чтобы она смогла переодеться, и уже станет прикидывать, что жена вернется с юга только через неделю, сын у бабки, и что все у него как-то в жизни на самом деле наперекосяк, и может еще измениться к лучшему, потому как все Васькино нутро будет захлестывать какая-то то ли музыка, то ли почти уже забытый хмель, она остановится у дверей подъезда.
   За секунды перед этим Васька выпустит ее из машины, чуть ли не возьмет на руки, поцелует и, прошептав на ухо, – давай быстрее, – будет поправлять разбросанные по салону пакеты, как вдруг она остановится у подъезда. Остановится и будет ждать. Ждать, что Васька метнется к ней и откроет дверь. Васька вытрет со лба пробивший его холодный пот, покачает головой, сядет за руль и уедет.

   2009 год
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 [31] 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация