А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Каждый охотник (сборник)" (страница 21)

   18

   Его ребенок вырос. Вырос настолько, что целовать его при встречах становилось уже неудобно, и он пожимал сыну руку. Мальчик часто звонил отцу и молчал в трубку. Отвечал «да», «нет». Что-то важное выпало из их совместной жизни. Пропущенное детство как торричеллиева пустота обжигало их холодом и не давало оторваться друг от друга. Он старался встречаться с сыном как можно чаще и не мог понять только одного, мальчика ли он пытается отогреть от ледяной замкнутости, или пытается отогреться сам?

   19

   Жизнь продолжалась. Его рассеянность почти достигла критической степени, когда он вдруг встрепенулся и начал менять места работы. Он опять пытался создать какой-то бизнес, но без особого желания. С каждым последующим годом доставшейся ему жизни он радовался все меньше и меньшему количеству обстоятельств. Он часто думал о самом себе как об острове в океане, а окружающих его людей представлял проплывающих мимо пароходами. Он сидел на берегу, разглядывал минующих его остров людей и по-прежнему готовился стать облаком. Он смотрел в их лица и пытался уловить только ему понятную искру в глазах. А, уловив ее, старался, чтобы эта искра ни коим образом не нарушила тот барьер, который он пытался выстроить вокруг своего зыбкого существа.
   Ему было труднее, чем остальным. Его разреженность почти достигла предела, и он был вынужден сдерживаться, чтобы не разлететься в стороны стелящимся туманом. Он был все еще не готов к этому. Ему требовался стержень. Он по-прежнему оставался рабом сюжета. И находился стержень в мыслях о самом себе. Он должен был постоянно ощущать внутри себя не потревоженное чувство собственного достоинства. И это чувство постоянно вступало в противоречие с тем непонятным ему обстоятельством, что люди, с которыми он работал, как правило, расставались с ним не по-доброму. Затаивали или изливали на него обиду, недовольство, а то и ненависть. И это было тем более удивительно, что он не только не признавал за собой дурных поступков в отношении этих людей, он не признавал дурных поступков и за этими людьми до тех пор, пока вдруг не сталкивался с недоброжелательством, граничащим со злобой. Все эти обстоятельства вводили его в состояние длительного недоумения, депрессии и заставляли перекапывать и просеивать самого себя и свои мысли.
   Почему так? Даже его детство было наполнено осознанным стремлением быть хорошим. Что бы вы сказали о маленьком мальчике, который ругал себя за даже не высказанные, а просто всплывшие в голове грубые слова? Конечно, это не значит, что он был безусловным и положительным героем. Никто не свободен от слабостей и скрытых пороков, но его пороки были обычными детскими пороками, просто шалостями на фоне недостатков этого мира. Его беда была в другом. Он вообще не был героем. Он уже тогда был менее материален, чем его ровесники. Какая-то важная его часть, степень, форма затерялась где-то в ином пространстве. А в этом было то, что было.

   20

   Жизнь не сложилась. Не было причин не только для хвастовства, но и даже для степенного и вдумчивого разговора и воспоминаний. И все же. Почему же столько людей испытывают к нему неприязнь? Отчего же так коротко и безапелляционно осуждение?
   Может быть, он всю жизнь смотрел в кривое зеркало, сверяясь с ложью и выстраивая мнимую гармонию? Или его недруги что-то слышали в нем, ведомое только им? То, что существовало внутри него своей независимой жизнью, и что не всегда слышал он сам? Или они знакомы с иной его частью, затерянной в ином пространстве?
   Мысль изреченная звучит, но кто сказал, что мысль неизреченная умирает в безвестности? Она растворяется в воздухе и оседает на чьи-то миндалины и барабанные перепонки, попадает в мозг и разъедает нервные волокна.
   И, может быть, бессмысленны вожделенные взгляды на барабан жизни, в котором пересыпаются уже распределенные и надписанные шары?
   Он был заряжен на неудачу уже при своем рождении. Он сумел бы разориться, ступая по золоту. Невидимый никому над ним светился черным светом нимб несчастья и неудовлетворенности. И он клубился под этим нимбом медленным светящимся облаком. И его близкие страдали от этого света. Быть слабым это непозволительная роскошь и где-то даже непорядочность по отношению к тем, кто вас окружает.

   21

   Он понял все только тогда, когда столкнулся с действительным негодяем. Это было уже на излете его самостоятельного бизнеса. Жизнь свела его с энергичным молодым человеком, готовым взяться за любую работу, имевшим некоторые успехи за спиной и уверенный взгляд на вещи. Он предложил ему сотрудничество, попал в совместные передряги, даже гостил у него дома, пока вдруг не столкнулся с хамством и ложью. Его предали и растоптали. Он пережил и это. Не так легко растоптать облако.
   Он понял, что окружающие его люди становятся негодяями в той самой степени, в которой он это им позволяет. И еще он понял, что недружелюбие его бывших друзей диктуется его проигрышами. Он был ответственен за них всех. Они считали его сильным, а он, оказавшись слабым, обманул их надежды. Они подспудно считали его лжецом, и поэтому не любили, не понимая причин своей неприязни. Он все понял, простил их, и сам мысленно попросил у них прощения. Негодяя он не простил. Он постарался забыть о нем. Он вспомнил, что этот человек был искалечен судьбой. Потерял мать в десять лет. Жил с пьющим отцом. Всего в своей жизни добивался сам. Стиснутыми зубами. Любой ценой. В том числе и его ценой. Он взвесил возможность наказания, мести и предпочел забыть о нем. Вычеркнуть его из памяти. Он не чувствовал за собой полномочий карать и миловать, и даже, когда до него доходили очередные известия о судьбе его бывшего партнера, он повторял про себя, что ничего о нем не знает и знать не хочет, дай бог ему всего хорошего. Он переболел этой болезнью и не хотел о ней вспоминать. Он двигался дальше. Ему казалось, что он почти уже летал, растворившись до самой минимальной концентрации.

   22

   Что самое главное в этой жизни? То, что мы думаем о себе сами. Даже не сознавая этого. В этом кроется непонятное счастье и достоинство, связанное почему-то ни с достатком, ни с достижением жизненных благ и целей, а реализующее себя только блеском в глазах и внутренней гармонией. Достигнув зыбкого равновесия между ощущением душевной полноты и внешней ущербности, простив своих друзей за их благополучие и социальную пригодность, он окружил себя стеной эрудиции, остроумия и дружелюбия. Он раскинул в стороны руки и, не надеясь на наличие крыльев, побежал вперед как канатоходец без шеста, понимающий, что у него все получится, и что он имеет право на все кроме одного, остановки. Остановки он не переживет. Слетит в пропасть, не в силах зацепиться скрюченными пальцами за обжигающий трос. Только вперед. Только движение. Никакого штиля. Туда к горизонту, одним клочком в этой бесчисленной стае облаков, сливающейся в темную тучу, пронзаемую бликами молний. К неведомой цели, убегающей с той же скоростью, с какой ветер влечет догоняющих и уставших.

   23

   Он пришел к старым знакомым, обогнавшим его в жизненной гонке на несколько кругов. Перекинулся незначащими фразами, посетовал на очередные правительственные сложности и порадовался чужим успехам. Поздоровался с вновь подошедшими работниками, поймал в руку ладонь того негодяя, по инерции сказал «привет» и замолчал. Вышел в коридор, пряча в карман обожженную руку и закрывая обожженный рот. Ненависть захлестнула его и задушила в своих объятиях. Он перестал быть облаком в одно мгновение. Сердце забилось, пытаясь выломать ребра. Он спустился по лестнице, вышел на улицу, сел в машину и закрыл глаза. Мучительно захотелось мести. Прокрутить на мгновения назад жизнь и не пожать эту руку. Или стать благополучным и успешным назло всем. Его жизнь выскользнула из рук, как цепь, утянутая в колодец упавшим ведром. Он осмотрел раскрытые ладони и понял, что жизнь начинается с самого начала. Вместо неба он чувствовал под ногами землю.

   24

   Подожди. Не делай ничего. Выдержи паузу. И это пройдет. Что ты можешь сделать ногами, стоящими на земле? Борясь с иллюзиями, вытаптывать реальность? Что ты вообще можешь? Мечтать о солнце с закрытыми глазами и в черных очках?
   Замри на мгновение. Ветер только что затих. Ты все еще облако, просто льдинки, переполнившие твое существо, сделали тебя тучей. И их тяжесть тянет тебя к земле. Ты останавливаешься, темнеешь, наливаясь дождем или градом, и понимаешь, что можешь дождаться ветра, но рано или поздно неминуемо ринешься вниз. Осадками и непогодой. Вот что значит быть облаком.
   Подожди. Сколько тебе еще осталось? Лет тридцать? Десять тысяч девятьсот пятьдесят семь дней? Это десять тысяч девятьсот пятьдесят семь неиспользованных попыток взлететь. Так что дыши глубоко и ровно. То ли еще будет. Жизнь продолжается. Все нормально…

   25

   Почему он не летит? Ведь он светлое облако, пусть и втиснутое в жалкую оболочку? Ведь он не боится лететь? Он боится боли. Он боится неудачи. Он боится несчастий и невезения. Он стал бы героем, если бы не этот страх. Он затерян в этом пространстве и времени. Он мглистый сгусток в сердце прогнившей империи, готовый влиться своей неудовлетворенностью в коллективный тромб, чтобы вызвать инфаркт всеобщего целомудрия и спокойствия. Он отличается от всех остальных только тем, что что-то помнит о своем прошлом, о своих странствиях в пустоте. Только никак не может понять что. Он любит и ненавидит одно и то же и одновременно. Он слепой, приведенный судьбою в Лувр, где ему дозволено ощупывать статуи. Он берет белый лист бумаги и пишет. Он пишет о том, как тяжело быть облаком на земле…

   26

   Рукописи горят. Бумага чернеет, скручивается и рассыпается в пепел. Быстро. Даже согреться не успеешь у этого огня. Самое сложное – очередное прощальное движение рукой с листами в сторону пламени. Получилось? Нет. Не поднимается рука. Не может он этого. Жаль. А вот господь не хранит черновиков. Наверное.

   20.01.2000 г.

   Заварено:

   Старьевщик

   Я работаю старьевщиком.
   Покупаю старые вещи.
   Осязаемые отпечатки времени.
   Это не значит, что по утрам мне приходится выкатывать из подъезда скрипящую металлическую тележку и объезжать окрестные помойки. Как и в каждом бизнесе у старьевщиков есть своя элита, высший разряд, закрытая каста. А есть и особые специалисты, о которых мало кому известно.
   Я работаю на дому.
   Мои клиенты свое «старье» приносят сами. Они не чужды любопытства. «Зачем вам это?» – спрашивают они. «Куда вы это деваете» или «Что вы с этим делаете», – их следующий вопрос. Я улыбаюсь и называю цену. Обычно после этого вопросы исчезают. И все же, если вас интересует, зачем мне весь этот хлам, отвечу. Я его уничтожаю. И получаю за это от работодателя хорошие деньги.
   Больше всего люблю фотографии и старые письма. С ними проще разбираться. Их можно сжечь. Мой дом старой постройки, в клозете стоит высокий титан. В нижней части дореволюционного монстра есть закопченная дверца. Чтобы помыться в пожелтевшей ванной, нужно бросать в топку маленькие березовые чурбачки. Я кладу туда скомканные письма, конверты, фотографии и жду, пока письменные свидетельства чужой жизни согреют воду. Иногда сжигаю книги с дарственными надписями. Почетные грамоты. Приветственные адреса. Но никогда тряпки. Тряпок приносят довольно много, но среди них все чаще попадается синтетика. Она горит плохо и издает неприятный запах. Тряпки я рву на части, режу на мелкие лоскуты.
   Раз в неделю на автофургоне приезжает мой работодатель. Два молчаливых грузчика выносят к подъезду плоды нелегкого труда. Жестяное ведро с пеплом сожженных писем и фотографий. Холщовые мешки с ветошью из разрезанных платьев и другого тряпичного барахла. Баки из оцинковки с разбитой на мелкие осколки посудой. Отдельно – смятые алюминиевые кастрюли, раздавленные самовары и испорченные электроприборы. В последнюю очередь – разобранную на части старую мебель. Работодатель придирчиво осматривает качество порезки ткани и величину осколков посуды. Жесткие нормативы должны быть соблюдены. Например, мебель разбирается полностью. То есть ткань сдирается, металлические части гнутся и расплющиваются, деревянные – вымазываются масляной краской. Если на частях мебели имеются какие-то пометки или выдавленные знаки, они уничтожаются. Самое удивительное, что мебель именно с этими знаками стоит дороже.
   Ранее некоторые неудобства мне доставляли драгоценности, медали, ордена, монеты и значки. Работодатель требовал стачивания их напильником в порошок. Дело это было хлопотным. Даже тяжелые тиски не облегчали работу. Поэтому однажды я оставил слесарные опыты. Выскользнув из дома на недолгое время, положил безделушки под колеса громыхающего трамвая. Результат превзошел ожидания. Теперь мои бывшие проблемы регулярно превращаются в металлические блинчики. Что говорить о камнях, если даже хваленые алмазы крошатся в пыль! Всего-то и остается переплавить мягкие металлы в домашнем тигле с помощью газовой горелки в небольшой металлический брусок.
   Работодатель подбрасывает его на ладони, удовлетворенно кивает и наконец берет коробку, в которой находится пепел финансового отчета. Дело в том, что недельных посетителей я заношу в специальную опись, где указываю их имена, что они мне сдали, и сколько я им за это заплатил. Когда неделя заканчивается, сжигаю отчет, а вместе с ним и остаток выделенных на неделю средств. Я не имею права оставить его на следующую неделю. Следующая неделя – это новая жизнь, новая опись и новые деньги. Иногда я смотрю на скручивающиеся в огне зеленоватые купюры и смеюсь. Меня эти деньги не волнуют.
   Работодатель открывает коробку, втягивает носом запах пепла, слюнявит палец, тыкает его в дно, лижет и довольно улыбается. «Все точно», – говорит он и неуловимым движением высыпает пепел в собственный карман. Вслед за этим выдает пачку денег на следующую неделю, заставляет тщательно пересчитать, а перед уходом вручает с маслянистой улыбкой мою зарплату за неделю прошедшую. Это хорошие деньги. Квартира, в которой я принимаю клиентов, когда-то была огромной коммуналкой. Что вы скажете о моей зарплате, если я сообщу, что теперь живу в ней один?
   Только одного не могу понять, как меня находят клиенты? Они звонят несколько раз в день, при этом никогда не сталкиваются друг с другом и никогда не ошибаются дверью. Иногда приходят не единожды. Приносят вещи и предметы. Изредка затаскивают на мой второй этаж мебель. Их дрожащие или равнодушные пальцы достают принесенные ценности и кладут на стол.
   Я внимательно выслушиваю просителей, рассматриваю их предметы и объясняю, что цена вещей определяется ценностью именно для них. Но ее размер как специалист измеряю я. Что я делаю это особым безменом. И мебель поднимаю тоже, цепляя ее за левый лицевой угол. Нет, я не знаю заранее, сколько будет стоить та или иная вещь. Хорошо, я не буду протыкать фотографию. Я приклею ее к безмену скотчем. Так. Сколько там? О! Почти тысяча долларов. Поздравляю. Эта фотография тянет на девятьсот пятьдесят долларов. Ах, это дорогое вашему сердцу событие? И последняя фотография вашего мужа? И вашего сына? Нет, из-за одной фотографии вы не забудете об их существовании. Вы забудете только об этом событии. Ну, что вы. Считайте, что его не было никогда. Да. Пересчитайте, пожалуйста. Ну, если вы принесете все свои фотоальбомы, то забудете обо всех событиях и лицах, которые в них запечатлены. Да. Нелегко. Но вы станете богаты и сможете начать жизнь заново. Ах, вам уже поздно? Ну, смотрите. Да, жизнь стала очень трудна. И об этом визите вы забудете тоже. Как меня найти вновь? Не знаю. Вероятно, нужно захотеть.
   Они продают через меня самое дорогое.
   Ничего. Я уже привык. Каждый торгует тем, что готов продать. Был бы покупатель. Меня не беспокоят чужие проблемы. Единственное, что иногда бросается в глаза, невысокая светловолосая женщина, которая изредка с маленькой девочкой приходит к нашему дому и сидит вместе с нею на скамье. Она смотрит в мое окно или наблюдает, как я выскакиваю из подъезда и раскладываю на рельсах металлические безделушки. Она показывает на меня пальцем и что-то говорит.
   Почему она ничего не продает?

   06.06.2003 г.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация