А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Звезда по имени Стиг Ларссон" (страница 2)

   В своей статье Аткинсон высказывает мысль о том, что совет Стига своим товарищам вполне может повторять слова другого знаменитого шведа, Джо Хилла:[3] «Не скорбите – организуйтесь!», с практичным добавлением: «Но делайте это с юмором!»
   Аткинсон писал, что думает о Стиге Ларссоне едва ли не каждый день. По его мнению, обеспокоенность писателя темами расизма и экстремизма можно проследить с самого детства, которое тот провел с дедушкой и бабушкой в Шеллефтехамне. Из своих разговоров со Стигом Аткинсон понял, насколько сильно его дед Северин Бостром (с которым у мальчика были очень близкие отношения) повлиял на мировоззрение Ларссона. В 1930-е годы Северин открыто критиковал подъем германского нацизма и его основателя Адольфа Гитлера; Аткинсон замечает, что страстное желание Стига улучшить общество явилось в том числе следствием его тесных отношений с дедом. Интересно, что Аткинсон не знал о брате Стига – тот никогда не упоминал, что у него есть брат, и это согласуется с распространенным мнением о натянутых отношениях Ларссона с собственной семьей.

   Насколько отличались друг от друга воинственный Ларссон-журналист и Ларссон-писатель? В статье, представленной на парижской конференции ОБСЕ в июне 2004 года, он приводит многозначительную фразу о том, что ксенофобские группы использовали клевету, инсинуации и слухи для «узаконивания» своих последующих действий, то есть ответного насилия. Из этого утверждения можно вывести метафору всех трех романов, хотя самому Ларссону такая точка зрения могла бы и не понравиться.
   Анализируя структуру произведений Ларссона, мы видим, что читатель сталкивается с той же «клеветой, инсинуацией и слухами» (которые используются против Лисбет Саландер) и чрезмерным насилием (в том числе сексуальным), оправдывающим ответное насилие, то есть то, как Лисбет прибегает к своим впечатляющим умениям и возможностям для поиска и уничтожения врагов. Такое оправдание нужно не только Саландер, но и нам, читателям, соучастникам событий: отвратительные методы противников убеждают, что яростная реакция морально оправдана, выступая как криминальный вариант действия и противодействия ньютоновских законов движения.
   В статье «Природа и степень отношений между расистской, ксенофобской и антисемитской пропагандой в Интернете и преступлениями на почве национальной ненависти» Ларссон (в качестве участника «Экспо») цитирует «Сёрчлайт» (который был его зарубежным светилом), а именно редакционную статью, утверждавшую, что расистское насилие следует за расистской агитацией, «как ночь следует за днем».
   Ларссон пишет, что ему хотелось бы уточнить «одну мелочь»: «Судя по всему, считается, что за пропагандой ненависти следует насилие». Соглашаясь с этим, он в то же время предлагает более выверенную точку зрения.
   «Мы видели это на протяжении всей документированной истории, – продолжает он. – Когда нация, клан или полувоенная группа – кто угодно – собирается сделать что-то фундаментально отрицательное по отношению к другим людям, этому предшествует период клеветы, инсинуаций и распространения слухов, цель которого – оправдать то, что за этим последует. Самый известный в мировой истории случай пропаганды ненависти, приведшей к насилию, – „Майн Кампф“ Адольфа Гитлера, описавшего в своей книге суть политической философии, согласно которой евреи – абсолютное зло и должны быть истреблены. Все мы знаем, к чему это привело».
   Ларссон указывает, что во время подготовки статьи и исследований на эту тему его поразило то, что, хотя множество сайтов по всему миру разоблачают пропаганду ненависти, они приводят очень мало цитат из подлинных научных исследований.
   «Разбираясь во взаимосвязях между агитацией и последующими действиями, я не смог найти ни единой научной статьи, – жаловался Ларссон. – В то же время совершенно очевидно, что пропаганда – инструмент любой лоббирующей или политической группы как правого, так и левого толка, и хорошей, и дурной. Сомневаюсь, что кто-то стал бы тратить время, силы и деньги на пропаганду, если б она не имела реального эффекта».
   Отношение Ларссона к ежедневной окружающей нас пропаганде было довольно благожелательным: он отмечал ее приемлемый законный статус. После Второй мировой войны, писал он, расовая биология и явные антисемитские настроения не оказывали на повседневную жизнь европейцев сильного влияния. «Тогда существовало множество групп, насаждавших пропаганду ненависти, но обычному человеку было сложно найти нацистский журнал или листовку. Вы должны были очень постараться, чтобы достать одно из тех невзрачных, напечатанных на мимеографе изданий, ходивших по рукам в политическом подполье.
   Интернет все изменил. По правде говоря, мы, то есть те, кто следит за такими вещами, оказались не слишком сообразительны. Для расистских групп киберпространство – настоящая мечта. Неслучайно первым пунктом повестки дня любой расистской или ультранационалистической группировки является создание домашней странички в Интернете. Нацисты были одними из первых, кто осознал его потенциал. Все это четко сформулировано в их внутренней стратегии».
   Ларссон, всегда следивший за делами в сфере распространения информации, утверждал, что по сравнению с изданием книг и журналов Интернет гораздо дешевле и его проще использовать.
   «Домашняя страничка самой незначительной группы расистов из трех-четырех человек имеет то же распространение и доступность, что и „Шпигель“ или трансляции Си-эн-эн. Она в компьютере каждого – только кликни мышкой. Но самое главное, Интернет предлагает совершенно новый способ организации, торговли, сбора средств и общения».
   В заключении, вполне согласующимся с темами будущих романов, Ларссон указывает, что в Интернете можно найти все, что только пожелаешь.
   «Специалисты по терроризму, – продолжал он, – скажут вам, что каждая группа, когда-либо предпринимавшая агрессивные действия, совершала их после активной пропаганды, иногда длившейся годами. В определенном смысле эту стадию можно назвать процессом дегуманизации цели: сперва вы шутите о холокосте, а потом начинаете утверждать, что это фальшивка и его никогда не было».
   Ларссон стремился расширить дискуссию, выходя за рамки нападок на этнические меньшинства, и указывал, что пропаганда часто имеет другую, глубинную цель (создававшую значительный резонанс в США с их движениями за выживание): усиление подозрений в отношении демократического общества, демократических политиков и самой демократии.
   «По моему мнению, – говорил он, – с которым одни мои партнеры и союзники согласятся, а другие – нет, только законодательным образом проблему пропаганды ненависти в Интернете не решить. Я бы вообще посоветовал не слишком полагаться на подобные законодательные инициативы. Поймите меня правильно. У нас есть законы, отделяющие правое от неправого на основе социальных стандартов. Если существует закон против возбуждения расовой ненависти, давайте использовать его как инструмент преследования нарушителей.
   Но реальность такова, что мы видим сотни, тысячи расистских сайтов, создающихся по всему миру. У нас нет столько полицейских, чтобы расследовать все эти случаи, и нет такого количества обвинителей, чтобы предпринять какие-то действия. Поэтому судебный процесс в любой стране лишь снимет верхний слой и сделает героев из нескольких громких преступников, позволив большинству незаконных материалов ускользнуть».
   Наиболее впечатляющие выводы Ларссон приберег для завершения обращения, отметив, что ультраправые превратились в заметное политическое движение, возникнув много лет назад из небольшого числа людей, способных набрать на выборах в лучшем случае горстку голосов.
   «Сегодня эти группы вышли из подполья, где скрывались в 60-е и 70-е годы. В некоторых странах они набирают от десяти до пятнадцати процентов голосов. Политический вектор изменился, и образ мыслей, считавшийся табу тридцать лет назад, становится ныне реальной политикой. Интернет стал одним из самых важных инструментов возрождения расовой ненависти. Это вызов, брошенный расизмом демократии».
   Его выводы были разумными, но, возможно, чересчур оптимистичными, учитывая ограниченные бюджеты большинства правительств и подъем религиозного экстремизма со времени кончины Ларссона: «Мы не можем мечтать, что они уйдут. Мы не можем запретить проблему на законодательном уровне. Мы можем победить их, только если все демократическое общество примет этот вызов. А потому, реагируя на эти движения, мы обязаны больше исследовать, больше знать, больше вкладывать и организовывать больше демократических групп».

   Глава 2
   Родственники

   Эрланд, отец Стига Ларссона, и брат Стига Йоаким – очень разные люди. Эрланд производит впечатление более отстраненного человека, нежели его сыновья, однако он научился справляться с удивительной славой, которую обрел Стиг после своей смерти. Впрочем, Эрланд (к его чести) не тот тип личности, что будет играть ожидаемую от него роль спокойного, здравомыслящего хранителя очага. Он открыто и честно гордится достижениями сына, неизменно удивляясь, насколько внезапно пришел к нему ошеломляющий мировой успех. Эрланд научился радоваться такому признанию, но ему до сих пор бывает интересно слушать, как люди обсуждают литературные достижения Стига, словно существует похвала, которая ему в новинку. И это не поза: артистичный от природы, Эрланд не интеллектуал в том смысле, в каком был его сын. Таланты отца кроются в визуальной сфере: он очень талантливый художник и многие годы развивает свой талант; у него есть обаятельный и тонкий рисунок покойного сына. Как мы увидим дальше, у Эрланда довольно противоречивая позиция в вопросе посмертной борьбы за его наследие.
   В Лондоне, за месяц до выхода в свет второго романа Стига Ларссона «Девушка, которая играла с огнем», Эрланд Ларссон рассказывал о детстве писателя. На вопрос о том, что Стиг читал в детстве, Эрланд ответил, что они с женой старались привить Стигу любовь к книгам. В 13–14 лет Стиг прочел роман Сельмы Лагерлёф «Перстень Лёвеншёльдов», который увлек и его брата Йоакима, хотя сам Эрланд этой книги не читал. Роман интересен своими параллелями с Ларссоном – как и он, Сельма Лагерлёф трудилась полный рабочий день (учительницей в гимназии для девочек), а в свободное время писала свою первую книгу. Больше всего ее увлекали фольклор и исторические традиции Швеции, которые Ларссона не интересовали, однако их стремление выразить в литературе душу страны удивительно схоже. «Перстень Лёвеншёльдов» – трилогия, где в процессе развития сюжета мы все больше узнаем о персонажах. Этот прием использовал и Ларссон.
   Эрланд с женой увлекались популярными детективами Май Шёвалль и Пера Валё, в которых имелись ярко выраженные социалистические темы, а также (по контрасту) жесткими «правыми» детективными романами Микки Спиллейна. Эрланд не знает, унаследовал ли Стиг вкусы своих родителей, но, вполне возможно, элементы творчества этих очень разных писателей были использованы и в трилогии «Миллениум»: политические интриги, являвшиеся ключевым фактором в замечательной серии романов Май Шёвалль и Пера Валё, и откровенное насилие и жестокость Майка Хаммера в романах Микки Спиллейна; пусть даже в трилогии «Миллениум» насилие использовалось для иных целей, нежели в романах «Суд – это я» или «Целуй меня насмерть».
   С сожалением заметив, что в наши дни дети значительно больше времени проводят за компьютером, нежели за книгой, Эрланд Ларссон предположил, что интерес Стига к журналистике мог быть вызван вьетнамской войной, как это было у многих молодых людей его поколения. Однако столь ранний интерес к политике сопровождался жестким трудовым распорядком, став самым важным элементом существования Стига и, возможно, негативно повлияв на его здоровье вместе с неправильным образом жизни.
   «Когда Стигу было двенадцать, – говорит Эрланд, – я прочел роман, который он написал в тетради. Тогда мы подарили ему пишущую машинку: это был его тринадцатый день рождения, и машинка по тем временам стоила очень дорого. Она оказалась слишком шумной, поэтому мы поставили ее в подвал. Стиг печатал в подвале и поднимался наверх, чтобы поесть, зато теперь мы могли спать по ночам».
   Как считал отец, интерес Стига к журналистике и мысль о том, чтобы с ее помощью зарабатывать себе на жизнь, возникли одновременно с его участием в антивоенном движении.
   «Шла вьетнамская война. Стиг был молод и сочувствовал левым. Каждую субботу в Швеции, в каждом шведском городке, молодежь устраивала марши, скандируя: „Вон из Вьетнама!“ Присоединившись к этим молодым людям, Стиг начал писать материалы о вьетнамской войне.
   Его дед был коммунистом; я работал с ним на фабрике и скоро тоже стал коммунистом. Только так и выживали в те дни. Фабрика была мрачным местом, похожим на нацистский лагерь. Сегодня предприятие изменилось к лучшему, но тогда оно казалось просто ужасным. Стиг никогда не был коммунистом. Его мать стала известной социал-демократкой, и Стиг начал интересоваться политикой, поскольку ею интересовалась вся наша семья».
   В подростковом возрасте Стиг больше увлекался политикой, чем сочинением прозы. «Поначалу мы нередко обсуждали политику за обедом. Когда Стигу исполнилось четырнадцать, я обнаружил, что проигрываю ему споры. Он более умело аргументировал свою точку зрения, чем я или его мать. Молодежь тогда училась спорить о вьетнамской войне. Но в те дни он не писал художественную прозу – по крайней мере, не обсуждал эти вещи с матерью или со мной. Лишь спустя годы у нас возникли такие разговоры».
   Хотя позже они со Стигом обсуждали цикл «Миллениум», Эрланд не знал, говорил ли Стиг об этом с кем-то еще. «Он рассказал мне о романах и прислал рукопись. Ему было интересно мое мнение о первой книге, и я сказал, что, на мой взгляд, там слишком много насилия и секса. А он ответил, что благодаря сексу книги и продаются! Через какое-то время Стиг прислал мне второй роман.
   Его талант был очень ярким, но я ведь знал о нем, когда Стиг был еще ребенком, – поэтому мы и купили ему пишущую машинку. Два года он писал трилогию „Миллениум“ и одновременно трудился журналистом, разоблачая опасности нацизма в нашем обществе. Он часто бывал в Лондоне, консультировал Скотленд-Ярд, выступал на эту тему в Германии и Швеции и даже разговаривал с министрами и политиками».
   В Швеции активно обсуждается возможное происхождение Микаэля Блумквиста и Лисбет Саландер; по мнению Эрланда Ларссона, прообразом Саландер могла стать Тереза, племянница Стига, с которой писатель был очень дружен и они часто ездили друг к другу в гости. Тереза страдала от анорексии и сделала себе татуировку, так что здесь действительно напрашиваются параллели. Когда бы Тереза ни появлялась в Стокгольме, она заходила к Стигу; кроме того, они состояли в электронной переписке. Поклонникам Саландер эти письма могли бы многое прояснить, однако из-за недавней поломки компьютера Терезы вся корреспонденция пропала.
   Подобно Саландер, Тереза «отлично разбиралась в компьютерах», говорит Эрланд. «У нее легкая дислексия, но она умеет читать, много трудится и прекрасно справляется с работой. Хотя живется ей непросто, если вы понимаете, о чем я. В одной шведской газете опубликовали статью, где говорилось, что „Тереза и есть Саландер“, но на самом деле Лисбет – сочетание образов нескольких человек».
   Эрланд, мягко говоря, изумлен беспрецедентным международным успехом книг. Он говорит: «Сперва я подумал: как здорово, что издатели решили опубликовать романы Стига. Затем я подумал: замечательно, что они так хорошо продаются. А потом: здорово, что киношники решили их экранизировать. Так что сейчас меня не удивляет ничего, что связано с его книгами…»
   «Священным Граалем» поклонников Стига Ларссона является легендарная четвертая книга, следующий этап жизни Микаэля Блумквиста и Лисбет Саландер, превращавшая трилогию «Миллениум» в тетралогию. Существует ли она? Эта тема часто возникает в разговорах поклонников творчества писателя, и неудивительно, что они хотели бы верить в существование четвертой книги – возможно, требующего серьезного редактирования, но все-таки текста, который в общем и целом был закончен до безвременной кончины автора. Каково же истинное положение вещей? Существует ли четвертая книга и сможем ли мы однажды ее увидеть? Ответ на этот вопрос оказался причиной горьких разногласий.
   «Когда Стиг умер, – рассказывает Эрланд, – мне позвонили из Стокгольма, и я, страшно опечаленный, поехал в больницу. После этого мы пришли в квартиру Стига [где он жил со своей подругой Евой] и нашли примерно 250 страниц рукописи четвертого романа». На вопрос о планах по его публикации Эрланд ответил: «Планов нет. У нас есть права, но проблема в том, что рукопись у Евы, а она не хочет ее отдавать. На самом деле это семейные проблемы». Правда о четвертой книге выяснится лишь позже.

   Йоаким, брат Стига, – сложный и таинственный человек, который, подобно своему отцу, был вынужден учиться жить с невероятной славой покойного брата и справился с этой задачей (хотя, по его словам, не без труда). Насколько я понял из нашего разговора, Йоаким – убежденный англофил; он с удовольствием демонстрирует британским слушателям свой превосходный английский, более идиоматичный, чем у отца, но это свойство поколения. Среди своих многочисленных интересов Йоаким особенно подчеркивает любовь к популярной британской музыке шестидесятых, выделяя Рэя Дэвиса, композитора и лидера группы «Кинкс». Восхищаясь песенным талантом Дэвиса, он до сих пор следит за его творчеством и бывает на концертах музыканта в Лондоне. Как и многие шведы его поколения, он провел юность под звуки британского рока – уже упомянутых «Кинкс», «Битлз», «Роллинг стоунс». Бунтарская, анархическая позиция этих музыкантов серьезно повлияла на отношение Йоакима к обществу, сохранив свое влияние и по сей день.
   Подобно своему отцу Эрланду, он привык жить под пристальным (и зачастую глубоко негативным) вниманием, которое обращают на него из-за отношений со Стигом, однако Йоаким, как становится ясно любому, кто проведет с ним хотя бы немного времени, очень независимый человек, и в нем есть спокойная решимость не попадать под влияние славы покойного брата. Это стремление проявляется в сардоническом и отстраненном чувстве юмора по поводу всего происходящего, хотя Йоаким отлично понимает: такое отношение следует контролировать, поскольку большинство людей ожидают от него благоговейного тона, с чем он готов согласиться лишь до определенной степени. Как и Стиг, он стремится быть верен себе, оставаясь интересной, интригующей, самостоятельной личностью независимо от отношений с покойным братом.

   В 18 лет Стиг Ларссон встретил Еву Габриэльссон на марше против вьетнамской войны (что совсем неудивительно), и вскоре пара решила жить вместе. Временами их отношения были почти симбиотическими, несмотря на разницу в характерах. Ева стала историком архитектуры, и ее финансовая смекалка помогала им в то время, когда обличающая журналистика Ларссона оказывалась недостаточно прибыльной.
   Ева Габриэльссон – удивительная, сложная личность, равноправный партнер в длительных отношениях со Стигом. В октябре 2009 года литературный редактор «Индепендент» Бойд Тонкин взял у нее интервью, получив интереснейшие сведения как о самой Еве, так и о человеке, с которым она разделила свою жизнь. Габриэльссон, прожившая со Стигом Ларссоном больше тридцати лет, вспоминала долгие разговоры о его начинающейся карьере писателя, а также беседу со своей сестрой, которая в середине девяностых вернулась в Швецию и увидела, как сильно изменилась страна. «Она не узнавала ни политику, ни менталитет, не понимала, по каким принципам живет общество», – рассказывала Ева Тонкину. Объясняя такое разочарование, Ева говорила: «Мы со Стигом подолгу обсуждали с ней эти темы», замечая, что для них и многих других шведов «нация, столь долго гордившаяся своими гражданскими идеалами сострадания и братства, каким-то образом потеряла свою душу».
   «События девяностых, – продолжала Ева, – открыли людям глаза на жадность, систему вознаграждений, огромные компенсации при увольнениях руководителей компаний, беспредельную коррупцию… так или иначе, это было полное неуважение к традиционным шведским ценностям: честности, равенству и общему благу. Для нас это стало шокирующим открытием, особенно потому, что в результате никто так и не понес наказания… в определенном смысле, наивные представления о Швеции как о стране мечты с грохотом разрушились в один миг».
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация