А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Багряный лес" (страница 62)

   Еще до того, как открыть глаза, Саша изо всех сил напрягся, чтобы расширить грудь и вдохнуть воздух, но вместо него был удушливый дым. Александр закашлялся и наконец открыл глаза: он стоял на дощатом помосте, привязанный к деревянному столбу. Путы так сильно оплетали тело, что не хватало сил дышать даже тем скупым на жизнь воздухом, до предела наполненным дымом, что густыми и жирными струями выбивался из щелей помоста. Часто моргая, чтобы сбить веками слезы из глаз, он увидел, как вокруг помоста с деловитой суетой сновали стражники в латах, запаливая факелами солому возле помоста. За ними, на небольшом удалении, проливая безразличные слезы (дым попадал в глаза), стояла толпа. В лицах людей отчетливо читалось любопытство, хотя Саша ожидал увидеть хотя бы жалость. Его взгляд, пробивая дымную удушливую пелену, заметался по серым лицам, ища в них сердечности, благодарности, участи… Но везде была одна и та же тупая маска любопытства. Перед помостом стояли уже не люди. И, умирая, не от огня, а от дыма, Александр изумлялся тому, как он мог посвятить этим существам свою жизнь, а теперь бросал в их жадные глаза свои обреченность, агонию и смерть. Удивление было настолько велико, что в последнее мгновение Лерко показалось: он умер не от огня, а именно от удивления. Сердце разорвалось от ужаса ясного осознания несправедливости. Не той несправедливости, которая убила его, а той, что дала судьба этому морю жадных на зрелища, на зависть и на смерть ближнего существ, коих он всю жизнь принимал за людей…
   На следующем перекрестке у Александра выдернули твердь из-под ног с ненавистью злорадных шутников…
   Теперь он падал с небоскреба. Крик ужаса уже отзвенел в бесконечной высоте, которую ничтожное тело никак не могло преодолеть. Время поползло несправедливо медленно. Внизу, вращаясь и дергаясь, пробивая город лентой серого асфальта, пробегала улица. По асфальту шли прохожие, мелькали сверкающие на солнце разноцветные автомобильные крыши. И никому внизу не было дела до человека, который должен был рухнуть на их головы! Они его не знали, и он их не знал, словно всю свою жизнь прожил один. Как он раньше не заметил, что все это время был одинок, жил в подвижной пустыне, пустыне бездумных и бездушных голов, наполненных алчностью и безразличием? Они не стоят его жизни! Жизнь нужна только ему, Саше, а людям требуется лишь его мертвое, размозженное об асфальт тело. Разве была важна любовь, которой Лерко отдал всего себя, а та его отвергла, уничтожила и убила, толкнув на безумный шаг самоубийства? Ничто не было важным, кроме этих последних мгновений жизни, во время которых он познал настоящее изумление: они – пустота, они – никто!..
   И пошла череда перекрестков. Замелькали чужие жизни. Александра насильно вживляли в чьи-то изношенные судьбы, чтобы он пережил их, понял, узнал их цену.
   Для чего? Что важное он должен увидеть, понять? Что, о, Господи?
   Он умирал сотни раз. То был летчиком, который направлял свою машину с закрепленной под фюзеляжем торпедой в борт судна – в ней же он пережил уже знакомое немое изумление скоротечности жизни, когда струя зенитного огня впилась в самолет, пронзив грудь… То дёргался в петле, сдавившей горло в тюремном подвале, и вместе с удивлением в мозгу таяла пустая, бездушная фраза из приговора: «… повторной кассации не подлежит». Разве можно настолько легко заканчивать такую трудную жизнь? То изумлялся тому, как легко входит в живот штык военного преступника, когда грабили и насиловали его семью в одном из городков Югославии… То мысленно удивлялся, как мучительно просто растаяла его жизнь на больничной койке, после того как равнодушные губы доктора вяло, буднично прошептали роковое слово «рак»… И другое изумление, вялое, расплавленное высокой температурой, последнее, предсмертное: неужели так умирают от СПИДа?
   Что они хотели ему показать, рассказать?.. Почему это мелкое изумление? Везде оно… Неужели ключ в этом? А, может, разгадка была в другом? В том, что Александр переживал одни только смерти – и ни одного рождения, первого вздоха, ни одного радостного любовного мгновения, боли родов, мук потерь, счастья приобретения… Почему не было ничего этого? Неужели самое главное в мире – это смерть?
   СМЕРТЬ.
   Она главная?! Но это же абсурд! Разве она может быть главной? Тогда получается, что нет смысла в жизни, или надо жить только для того, чтобы умереть…
   ЖИЗНЬ.
   Он в ряду длинной очереди людей, одетых в полосатые робы с нашитыми номерами. Мука голода, боль побоев, испепеляющая плоть работа – Освенцим. Очередь медленно ползла. Вдоль нее сновали люди в эсэсовской черной форме, скупыми движениями раздавая залапанные, никогда не использовавшиеся по назначению куски мыла. Лай собак созвучен слову: «Смерть! Смерть! Смерть!.. Смерть!» Их слова, именно слова, были более откровенными, чем эти куски мыла. И он брал этот кусок, и так же, как и прежний, тот, кто был до него, мял его в худых руках, словно старался передать ему свою жалкую жизнь… Но этого куска было слишком мало на сотни тысяч жизней, его было недостаточно и на одну, самую первую. Все было известно, обреченные знали: очередь не в баню, как было объявлено, а на тот свет, но все-таки благодарно тянули руки к мылу. Надеялись. А потом, раздетые, задыхались, выдирая себе глаза в предсмертных муках. Изумлялись тому, как просто и жестоко их обманули…
   Значит, еще не понял.
   Чему эти люди удивлялись? Чему кричало их смертное изумление? Что шептали и орали их перекошенные в муке и безумии рты? Что они хотели сказать при последнем своем вздохе, но так и не успевали? Какую истину они познавали и до какой же степени она была простой, чтобы добивать героев, просто умерших, добровольно умерших, самоубийц, казненных?..
   Александр лежал в середине арены, посыпанной опилками: сорвался с трапеции во время циркового представления. Боли уже не было. Она от удара о твердь невидимыми брызгами выплеснулась на зрителей, прямо в их жадные на зрелища глаза, но те даже не заметили. В сотнях глаз была пустота и любопытство, а он лежал и удивлялся тому, что зрителям интересно совершенно не то, что он сейчас узнал! Человек умирал, проваливаясь в бездонную пустоту вечности, пытался крикнуть, рассказать, но невидимая неумолимая смерть успела нацепить на его уста крепкий замок немоты. Жаль, как жаль… Важно же, чтобы они это узнали. Важно, Господи! ВАЖНО!!! Его глаза стекленели, запечатлевая изумление, а над головой, под ярко освещенным куполом, медленно раскачивались опустевшие снаряды и трапеции. И всё…
   Сожалел он? О чём? О том, что ошибся на какой-то миллиметр при очередном кульбите? Нет. О том, что зря прошла, прогорела и закончилась так театрально вся жизнь? Нет. Не этому он удивлялся. Другому…
   Где-то всё рядом.
   На нём офицерская форма. В груди – за пробитым сердцем – пуля. Противник-дуэлянт стоял рядом и с сожалением качал головой. «О чём ты можешь сожалеть, оставшийся живым? О моей судьбе? Закрой глаза и проводи ее молча. Не плачь по мне. Я глуп был, что не помирился с тобой. Прости за то, что и из твоего тела в белый снег капает кровь. Ты ранен в руку. Мне легко от того, что я промахнулся, но и ты не мучайся совестью, потому что ты убил того, кто выбрал… СМЕРТЬ. Не смотри в мои глаза, потому, что ты видишь только изумление, читаешь в них удивление тому, как легка смерть. Да, ты прав. Так и есть на самом деле. Но и ты глуп, если ты видишь только это. Жаль, что и ты ее выбрал, несчастный, и жаль наших секундантов: они тоже утвердились в своем выборе, даже не подозревая об этом. Ах, да, прости – ты меня не слышишь… Прощай.
   Вот оно… Уже близко. Надо собрать воедино. Всё.
   ИЗУМЛЕНИЕ.
   МУКА.
   СМЕРТЬ.
   ЖИЗНЬ.
   ВЫБОР.
   СОЖАЛЕНИЕ.
   Что же главное?
   Надо думать о смерти, чтобы…
   Александр бежал по огненному коридору. Впереди из раскаленного марева выплывал очередной перекресток. Расстояния между ними становились как бы короче. И снова его душу ждала очередная смерть, новые муки, и штамп изумления, тяжелой гирей конца разбивающий остатки сознания. Он понимал, что с каждой новой смертью постепенно умирал и сам. Вот о чем говорил Ярый, когда замечал, что не все из них, богов прошлого, могли пройти этот путь!
   Не могли… Конечно! Они, вечные, поверженные, могли делать только один выбор! Да!.. Вот он, ключ!..
   СМЕРТЬ.
   Неожиданно огненный коридор сразу за перекрестком рухнул. Лавина раскаленного камня обвалилась откуда-то сверху. Волна пыли обожгла тело новой порцией боли. Но пути дальше не было, кроме Т-образной развилки. Черные проходы зияли глубокой пустотой. Огненная река вверху иссякла. Раскаленный воздух остывал. Камни на стенах крошились, не выдерживая резкого перепада температуры.
   СМЕРТЬ.
   Он засмеялся, опускаясь на камни. В теле без кожи боль не утихла. Грызла с прежней жадностью и голодом. Но боль была слишком слаба, чтобы добраться до сознания, которое было пробито диким, просто невыносимым удивлением.
   Неужели всё так просто?!
   СМЕРТЬ.
   Его смех эхом метался в почти остывшем коридоре. Истеричный смех забирал последние силы, но они уже не имели прежней цены. Путь был окончен. Оставалось только закрепить полученные знания. Жаль, что по этому коридору нельзя прогнать всех, кто сейчас жил в этом мире. Лишних сразу забрал бы огонь. Остались бы лишь сделавшие свой выбор. Тот самый, который бы положил на лицо умирающего не маску изумления, а милый, радостный покой, чтобы у видевших его глаза не горели любопытством, а наполнялись лишь тем же самым изумлением.
   Ха!.. Ха-ха-ха!.. Хох! Ха-ха-хо!
   Лерко вновь корчился на каменном полу в облаке душной и густой пыли, но уже не от боли, а от смеха, не имея сил остановиться.
   Как все просто!.. Невыносимо, невообразимо просто! Просто до смерти.
   СМЕРТЬ.
   Когда из темноты другого, черного коридора одновременно, каждая со своей стороны, вышли две женщины, Александр не удивился. Так должно было случиться. Закономерность. Одна-единственная. Всё остальное – условности, глупости. Он уже знал об этом.
   Женщины были полностью обнажены. Тело одной звало Александра сильнее. Оно было ему знакомо, в нем была его любовь. Другое отталкивало своей загадкой. Первой была Виорика. За нею, словно живая, колыхалась жидкая чернота. Второй – Анна. За ее фигурой тоже была живая чернота. Женщины вышли на саму грань света и тьмы и застыли, как каменные изваяния, прекрасные своим совершенством, как гимн благодарности их ваятелю. Из лица были неподвижны и суровы, как лики справедливых судей. Глаза плотно и спокойно закрыты.
   Смех не позволял Александру подняться. Продолжая уже не просто смеяться, а выть от радости, он несколько раз пытался встать, но тут же падал на острые ледяные камни, о которые разрывал свою исстрадавшуюся плоть. Наконец, встал, постоял немного, давясь собственным смехом, чтобы не выпустить его из перекошенного судорогой рта… Стоял, пробуя крепость своих ног. Не падал. Значит, силы еще были. Один неуверенный шаг, второй…
   Когда губы коснулись губ, ее глаза распахнулись живительной прохладой чистого и глубокого неба. Они были полны счастья. Каменное тело наполнилось живым трепетом, движением. Она протянула к нему руки. Виорика звала его.
   Но Саша сделал от нее шаг назад, вновь давясь приступом смеха.
   – Извини, но я сделал свой выбор. Прости… Смерть важна…
   Ее глаза еще пели счастьем, но чернота за спиной уже впитывалась в тело Виорики, размывая его, растворяя в вечности. Она уходила. Когда от нее не осталось следа, Александр услышал за спиной уверенный и чистый нежный голос:
   – Идем, нам пора.
   И Александр сделал шаг к той, которая осталась в черноте другого коридора. Едва он пересек границу тьмы и света, как оказался в пустоте. Он падал, быстро набирая скорость. От этого падения перехватило дыхание, но оно вернулось. Не сразу, но скоро. Александр падал один. Его окружала пустота и одиночество.
   «Они – это условности. Пустота, глупость!.. Я сделал свой выбор. Правильный выбор!
   О-о-о-о-о!!! У-у-у-уух!!!»

   Падение было стремительным. На огромной скорости он пробил атмосферу планеты. Теперь ясно осознавались и скорость, и время. Все было сплетено в привычную систему: время преодоления расстояния соответствует скорости… Это было естественным в привычном ему мире. Через какое-то незначительное мгновение он пронзил тяжелые дождевые тучи и помчался дальше, обгоняя тяжелые ливневые капли. Скорость стала быстро замедляться, когда внизу Александр увидел окутанное дождевой пеленой световое пятно: фонари Чернобыльской атомной станции отвоевывали у ночи пространство. Это было не свободное падение – Александр управлял своим телом. Можно было остановиться вообще, замереть в воздухе, парить над ровными кубами зданий станции, но он не сделал этого, хотя сила, приобретенная на сопке с дубом, могла справиться и с таким сущим пустяком. Но Александр знал всю эту силу как себя. Она, после огненного коридора, стала его сознанием и принадлежала ему полностью, как покорная наложница. С её помощью Александр пробил крышу перекрытия – но без взрыва, без грохота проломленного бетона, просто прошел сквозь препятствие с легким шипением, совершенно не повредив его.
   Он успел заметить, что вокруг гремит бой. Росчерки трассирующих пуль полосовали ночное пространство. Были слышны крики, стоны умирающих, а ему было уже знакомо их предсмертное изумление; они делали свой выбор…
   Отряды милиции, войск и спецназа непрерывной лавиной шли на приступ. Бандиты дрались отчаянно, но они не могли противопоставить свое отчаяние, свой выбор, который сделали много раньше, стремлению и выбору штурмующих. Разные выбор – но смерть одна для всех. Заметив это, Александр вновь засмеялся и… оказался в диспетчерском зале.
   Бронированные двери зала были плотно закрыты, но их мощность, выраженная в тоннах бетона и железа, постепенно отступала под натиском военных подрывников. За считанные минуты осаждающие должны были ворваться в зал, в котором стояло около десятка бандитов. Они смотрели на одного человека, который уверенно переключал тумблеры, жал на кнопки, не обращая никакого внимания на то оглушительный вой аварийной сирены. На лицах у всех застыла маска обреченности. Если Александр не знал остальных, то стоящего возле пульта человека он узнал сразу: им был Гелик.
   Лекарь был счастлив. Его лицо сияло светом победителя. Однако за этим светом, прорываясь чернотой наружу, кипело безумие.
   Но дело было уже сделано.
   Александр видел сквозь стены, как из реакторов, вытягиваемые мощными поршнями, под гул насосов медленно выползали графитовые стержни, а под ними в атомном котле уже бушевала смерть, стремясь вырваться вон, чтобы обвалиться на сделавших свой выбор. Лерко смотрел в будущее: в нем одна за другой взвивались на верхушках огненных грибов атомных взрывов крыши реакторных залов. Невидимое пламя пробивало пространство, пронзало своей смертоносной силой всё на своем пути…
   Сосновый бор качался под открытым, светлым небом. Пушистые метелки верхушек высоких деревьев не чистили голубую глубину высокой дали, а измазывали ее невидимой грязью. Чернобыль теперь – проклятая на все времена земля, впитавшая в себя вместе с радиацией глухую к голосу совести человеческую ненависть. Если предельные рентгены за столетия постепенно и утратят свою убивающую силу, ненависть останется, чтобы ждать между этими деревьями, скользя в лесной тени затаенным коварством, и при первой возможности преследовать любой разум по пятам, путая его жизненную дорогу и толкая на неверный выбор, ведя к СМЕРТИ. А её ворота всегда гостеприимно распахнуты, ее мир пуст, поэтому в нем хватит места на всех. Идите, милости просим!..
   Сосновый бор качался под толчками грязного ветра. Небо уже давно больное и заразное. Оно мчалось над всей землей, сыпало радиационной пылью, сеело медленную смерть всем, независимо от их выбора – ведь ненависти безразлично, что ты выбрал. Она яростна и слепа. Она безумна и коварна. Ненависть – сила, которой не может противостоять даже сила мудрости вечности. Вечность становится отрезком, становится ничем… потому что уже некому бороздить бескрайние пространства. Но ненависти может противостоять сила ясного разума: человеческого разума. Именно он может положить ей конец, так как он является благодатной почвой, в которой может родиться, развиваться, становиться монстром ненависть.
   И лес перестал быть зеленым. Сосны стали багряными, выгорев от разлитой в пространстве радиации, впитав в себя яд человеческого безумия, пустоту и никчемность сироты-совести, его безразличность.
   БАГРЯНЫЙ ЛЕС.
   Этого не должно было произойти!
   Самая сильная, яростная мысль не смогла прорваться сквозь черное кипящее море безумия Гелика. Он был обращен внутрь себя. Безумие заняло круговую оборону и яростно оберегало свою жертву, свое обиталище. Но Лекарь не осознавал этого. Он лишь сожалел, что не увидит сожженным радиацией того, кто привел его в багряный утренний лес под Кряцевом, на мертвое поле «Кряцевской мести» – познакомить с безумием, ненавистью, которая витала над трупами родных, ожидая своих слабовольных жертв… «За все надо платить!» – вопила ненависть, врываясь в сознание, и острыми якорями, баграми цеплялась за извилины воспаленного несчастьем мозга.

   Одна-единственная мысль – но не рухнул дуб на знакомой сопке в мире Анны, а наоборот, раздался вширь, стал могуч и всесилен. Дерево стало царем живого мира, окружавшего его трон, сопку… Это было совершенно не трудно! Масляные насосы жалко и натужно взвыли, пробитые трубопроводы брызнули в стороны горячим маслом. Потеряв силу, графитовые стержни безжизненно рухнули вниз, глуша цепную реакцию разъяренного атома.
   Следующий удар сознания по окружающему пространству был слабее, чем прежний, но его было достаточно, чтобы легко распахнулись многотонные двери операционного зала станции. Немного опешившие от такой неожиданности, в зал с криками ворвались милиционеры, за несколько секунд справляясь с замершими в недоумении бандитами. Те изумлялись, что остались в живых…

   Гелик, до которого еще не успели добраться милиционеры, услышал за спиной истеричный смех: обернулся, но никого не увидел. Перед тем, как исчезнуть, раствориться в пространстве подобно туману в прямых солнечных лучах, он успел подумать, что голос смеющегося кажется ему удивительно знакомым. Лекарю даже показалось, что это его судьба над ним же смеется. Где-то они уже встречались. Не в больничной ли палате?..

   Вместе с постепенно слабеющим дождем на землю проливалась серость раннего утра. Ветер по-прежнему был сильным и зло шипел в верхушках деревьев, раскачивая лес. Низкие тучи клубились, казалось, у самых крон, едва не разрывая свою плотность о щетки острых игл мачтовых сосен. Небо неслось с огромной скоростью, кипело и бурлило. То тут, то там за плотным киселем непогоды в мокрой и тяжелой выси разливался глухой рокот. Он быстро набирал силу, становился могучим и сотрясал уже не только свое облачное обиталище, но и твердь внизу. Если минуту назад гром раздавался редко, звуковыми росчерками разрезая гудящее полотно сильного ветра, то теперь он слился в беспрерывный грохот, и серое покрывало свинцовых туч, с огромной скоростью протаскиваемое ветром над зоной, засверкало зарницами молний. Самих электрических разрядов еще не было видно, но плотная мгла неба вдруг загорелась холодным огнем, забилась, не имея сил удержать в себе неживой свет, и тот, обгоняя разлив утра, отразился бликами по земле, ослепляя лесные ландшафты Чернобыльской зоны частыми фотографическими вспышками. Еще через некоторое время удары молний за плотным покрывалом туч стали такими частыми, что свет слился воедино, заливая землю холодной слепой сединой, а гром преобразовался в монотонный оглушительный вой, и за ним не было слышно сильного ветра, его шума в ветвях деревьев, треска выворачиваемых с корнем могучих стволов.
   Недалеко от границы сумрачного леса, плотной массой качающегося под напором ветра, стояла одинокая сосна. Вырвавшееся из несвободы соседства со своими сестрами дерево здесь раздалось вширь, раскинуло свои толстые ветви низко над землей и стонало от напряжения, в героическом одиночестве борясь с яростью бури. Иногда раздавался резкий треск, на миг заглушающий небесный грохот, и в потоке ветра уносилась отломанная пушистая сосновая лапа.
   На дереве, держась цепкими сильными руками за ветви, обвив их своими длинными хвостами и часто моргая от постоянных слепящих вспышек, сидели мавки. Мокрые от дождевой воды обнаженные тела дьяволиц при вспышках молний загорались синеватым перламутром. При каждой новой вспышке небесного огня мавки кривились от ярости и оскаливали свои острые зубы. Черные рты издавали угрожающий крик, но его не было слышно за воем стихии.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 [62] 63 64 65

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация