А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Багряный лес" (страница 51)

   Четыре милиционера, экипированные по-боевому, шли по заброшенной лесной дороге, ступая по едва различимой из-за опавшей хвои дороге. Они внимательно осматривались, бестолково пяля глаза в густой застоявшийся туман и тыча в него куцыми лучами своих мощных фонарей. Их шаги были неслышными и мягкими. Шли неторопливо, нисколько не стесняясь этой затаившейся тишины, иногда нарушая ее звонким треском сосновой шишки, попавшейся под подошву тяжелого армейского ботинка. Они старались идти по дороге, не забредать в густую траву, чтобы не вымочить ног до колен прохладной и обильной утренней росой. Автоматы в их руках, длинноствольные, со спаренными по-фронтовому рожками, смотрели стволами в дрему леса, дружно поворачивались на любой шум, раздающийся в стороне. Все оружие было предупредительно снято с предохранителей.
   – Мой дед очень любил именно это время в лесу, чтобы море росы, – рассказывал один. – Уходил в лес на охоту или по ягоды – всю жизнь жил лесным промыслом, жил долго – сто четыре года… Уходил еще с ночи, чтобы, значит, рассвет в лесу почитать – так и говорил: «почитать рассвет».
   – Конечно! – безразлично, как-то буднично возмутился другой. – Он мог прожить все сто четыре годка: время другое было, не боялся, что ему по яйцам каждый час будут стрелять эти проклятые рентгены!.. Посмотрел бы на него тогда, на такого читателя!
   – Вечно ты об одном и том же! – досадливо скривился первый. – Можно подумать, что тебя волнуют только твои яйца.
   – А тебя не волнует? Сколько тебе годков?
   – Двадцать два будет…
   – Ну, может, в этом возрасте еще рано об этом беспокоиться, но я бы на твоем месте поберегся. В свои сорок три, ты знаешь, стал задумываться – иногда, правда, глядя на жену… Она у меня молодая – тридцать всего. Так стал задумываться над тем, что уже не вижу в ней бабы…
   – Ну ты и паникер, Шура! – воскликнул третий. – Уверен, что ты сразу побежал к врачу, ха!..
   – А ты не смейся! Тоже ведь уже не молодой!.. Не знаю, как для кого, а у меня к бабам особое отношение, то самое…
   – Что это ты заскромничал? – усмехнулся кто-то.
   Шура остановился, немного приподнял каску за край и, запрокинув голову, посмотрел вверх, туда, в туман, где должны были быть шумливые верхушки сосен.
   – Да не знаю вот, – произнес он тише обыкновенного. – Тишина особая… Неудобно при ней выражаться, что ли… Не знаю.
   Остальные тоже остановились, прислушались.
   – Да, особенная. Я уже три года в разведке, но такой раньше не встречал, – благоговейно прошептал кто-то.
   – Лето скоро, – знающе произнес кто-то еще. – Вот лес-то и блаженствует…
   – Точно.
   Они продвигались дальше.
   – Шур, я в этом тумане совсем не ориентируюсь. Посмотри, сколько нам еще до Зарубы топать.
   Милиционер опустил голову и посмотрел на шагомер, прикрепленный к его поясу.
   – Не больше десяти минут. Скоро будем…
   И тут же набрались в лицах туманной серости, быстро встали друг к другу спиной, ощетинились автоматами во все стороны. Их заставил насторожиться частый треск валежника. Звук был настолько густым, что создавалось впечатление, словно где-то в стороне от дороги, в тумане леса, в его сумраке пробежало несколько человек.
   – Кабаны? – осторожным шепотом, с надеждой в голосе, спросил самый молодой.
   – Может быть, – ответ был неуверенным, неохотным. – Вполне может быть…
   – Только хрюка не было слышно.
   – Да. Ладно, ребята, идем дальше, но без болтовни, – сказал Шура, опуская автомат первым. – Если бы это были вольные – они бы нас уже давно уложили. Все-таки, думаю, кабаны… Здесь места особо безлюдные. Наверное, единственно такие на всю Чернобыльскую зону. Так зверье здесь вообще жирует.
   – Разное зверье, – нехорошо добавил кто-то. Ему никто не ответил. Все знали, о чём он говорил, так как все служили в милицейской разведке, патруле, промеряли шагами пустынные и малолюдные тропки Зоны. Служили разные сроки, но никто не задерживался более трех-четырех лет. Больше – врачи запрещали. Грязной была зона. И кроме этой радиоактивной грязи было довольно другой: человеческой.
   Шура был из тех мужчин, которые не выносили молчания. В части его знали и любили как первого рассказчика и балагура. Рассказывал о разном и не требовал принимать его слова на веру. А когда кто-то малознакомый делал замечание, мол, тот или иной факт, преподнесенный Шурой сослуживцам, является, осторожно говоря, сомнительным, офицер добродушно отвечал: «Мы ж, браток, люди, а не змеи, чтобы шипеть. Нам говорить охота, и какая разница о чём». Странным вышло объяснение, но никто не требовал разъяснений.
   Поэтому приказ молчать он нарушил сам через несколько минут.
   – Вчера был в штабе. В Припяти неспокойно. Плохие новости. Погибло за прошлую неделю семь человек.
   – Это только в Припяти?
   – Думаю, что так. Не уточняли. Я тоже как-то об этом подумал: на нашем и соседних участках за это же время к праотцам отправилось одиннадцать ментов. Позавчера под Лесавкой на засаду ребята напоролись. Всех в упор.
   Помолчали, каждый думая о своем. Вполне могло случиться так, что над их головами, вот тем самым непонятным лесным шумом, уже судьба занесла свой топор.
   – Я слышал, что на четырнадцатом участке несколько человек погибло странной смертью, – это говорил молодой. Произносил слова осторожно, словно опасался, что это несчастье может коснуться и его. – Нашли их тела всего в двух километрах от базы – ближним дозором шли. У всех перегрызены шеи и… ну, у них не было крови.
   – Подобное случилось и в прошлом месяце под Купаловым урочищем. Там еще село со странным названием – Толстый Лес, знаете? – добавил ещё кто-то. – Вот там шестерых наших нашли, мертвых, и у всех белые глаза. Даже на вскрытии не могли понять, чем это их и как…
   Шура нахмурился, хотя такое выражение на его лице было большой редкостью. А хмурился он оттого, что думал: рассказывать своим сослуживцам, подчиненным и товарищам то, что услышал вчера на штабном совещании или нет?
   – Все это сказки, – скептически бросил кто-то. – Враки. Говорите о различной чертовщине! Я же думаю, что это все вольные… Среди них полно еще тех душегубов, которые не только из тебя кровь высосут, но и через зад кишки достанут и будут на кулак наматывать до тех пор, пока не кончишься…
   – Не враки, – тихо прервал его Шура. – Но только чтоб никому ни слова! Вчера на совещании как раз говорили об этом. Много случаев таких по всей зоне. Давали смотреть фотографии… За двадцать три года в милиции я многое повидал, но то, что вчера – впервые… Не знаю, кто так над ребятами поработал, маньяки из вольных или бешеные волки, но от них мало что осталось. Можете не верить, но я говорю правду. Понятно теперь, почему эти случаи не регистрируются официально, ведь никто не понимает, что это такое.
   И все же не сказал ни слова о том, что с сегодняшнего дня в Зоне регулярные войска и спецназ МВД будет проводить операцию по очистке территории от бандитов. Строжайшим приказом было запрещено распространяться об этом. Шура знал свою командирскую службу, чтобы понимать все последствия своей болтовни.
   Все молчали, всасывали в себя, в свое сознание лесную тишину, пустоту, чтобы не думать о собственном будущем. Не хотели думать ни о чем потому, что верили.
   Зона изобиловала случаями, которые постоянно доставляли неприятности тем людям, которые по долгу службы должны были жить и работать на ее территории. Первой неприятностью, разумеется, была загрязненность Зоны. Как бы медики внимательно ни следили за состоянием здоровья «обитателей» Зоны, но она легко могла перещеголять их своим коварством. Некоторым милиционерам было достаточно прослужить в патруле или разведке полгода, чтобы слечь на койку в каком-нибудь онкодиспансере с той самой болезнью, которая была самой изощренной из всех известных человечеству болезней – раком. Здесь это зловещее слово приобретало особый, уродливый смысл, и означало безнадежность и безбудущность. А что можно было ожидать от этих деревьев, травы, росы, этого таинственного утреннего тумана и падающей с крон деревьев росы, когда они были насквозь пропитаны невидимыми, но особо болезнетворными лучами долгоживущих радиоизотопов?
   После памятного 1986 года и той ночи с 25 на 26 апреля, когда взрывом реактора разворотило крышу над Четвертым энергоблоком, человек справился с радиоизотопами, физическая жизнь которых была около ста десяти суток, но остались те, перед которыми человек оказался бессильным, и с ними должна была справиться сама природа, время. Пройдут столетия, прежде чем территория – почти четыре тысячи квадратных километров – окажется пригодной для полноценного и безопасного проживания. Находились и сомневающиеся в том, что даже по прошествии двухсот пятидесяти лет кто-то согласится здесь жить! После того, как уровень радиации упадет до естественного природного уровня, людей будет отпугивать радиофобия. Страх и ужас бедствий живет в памяти поколений гораздо дольше, чем реальные последствия этих несчастий…
   А пока в Зоне были места, которые набрасывались на все живое беспощадным и невидим огнем радиации… И шли в милицейскую разведку ребята, добровольно шли, привлеченные хорошей зарплатой, мостя на рейд в паху куски плотной резины и свинцовые пластины. Надеялись, что такая скудная защита сможет защитить от… Нет, не от рака, а от одиночества в вечности – от того, чтобы не оставить потомства. Но, как известно, спасает не знание и не оснащение, а вера. Вот и верили…
   Если с радиацией разбирались с помощью веры, то с человеком, вольным, которого можно было встретить в этих краях, мало оказывалось и надежды. Неизвестно и непонятно, откуда это пошло, но всякий, кто совершил преступление, почему-то спешил укрыться в заброшенных поселках Зоны, ее лесах и болотах. Вольных не пугала никакая радиация! Их не пугали и милицейские дозорные отряды, и специальные поисковые отряды, которые направлялись сюда, чтобы изловить бандита или насильника. Они были превосходно вооружены и оснащены и, по сути, являлись настоящими хозяевами Зоны. Кого и чего здесь только не было!.. Но если все это и изумляло, то только в том смысле, что как это можно было допустить? Факт оставался фактом – Чернобыльская зона стала преступной вольницей. И надо было идти в нее, чтобы хотя бы как-то сдерживать клокочущий раскаленным паром злобы и вседозволенности, готовый выплеснуться наружу преступный мир. Пожалуй, выплеснись он – и была бы катастрофа почище прежней, и тоже Чернобыльская…
   Все здесь было словно ранее проклятое.
   Обреченное.
   Из тумана навстречу милиционерам выплыл темный, размытый серостью, а ближе оказавшийся рыже-черным остов сгоревшей машины. Покореженный огнем металл был густо пробит дырами. Стоящие рядом сосны чернели обугленными стволами. Это было памятное место. В прошлом году, совершая объезд территории, дозорный милицейский взвод напоролся на мобильную группу вооруженных преступников, которые занимались дележом награбленного за Зоной добра (основной промысел здешних преступников – бандитизм на дорогах Украины: захватывали и угоняли в Зону грузовой транспорт). Завязалась перестрелка, в результате которой погибли все милиционеры, одиннадцать человек. Когда прибыло подкрепление, на поле боя догорали два автомобиля – второй, принадлежавший бандитам, должен был показаться из тумана через несколько десятков метров, – лежали истерзанные, безжизненные тела милиционеров и десятка полтора трупов бандитов. Остальные с награбленным добром благополучно укрылись в бескрайних лесах Зоны.
   Когда проходили мимо заржавленного и обугленного автомобиля, все притихли и насторожились. Остатки машины напоминали о сути и последствиях службы. Железо, постепенно набираясь дневного тепла, тихо потрескивало и глухо стонало от падающих на него капель росы.
   Милиционеры прошли еще несколько десятков шагов и на обочине заброшенной дороги увидели другого молчаливого монстра – остатки грузовика, сожженного бандитами. До села, не существующего на самом деле, но помеченного на карте как Заруба, оставалось совсем немного, и только милиционеры успели подумать о том, что пришли, как из тумана выплыл горб заброшенной хаты. Дом пялился на дорогу пустыми глазницами оконных проемов, вытекал через них вон чернотой тоски, хмурился осевшей и в некоторых местах провалившейся крышей, мялся морщинами размывов и трещин глинобитных стен, и стыдливо, словно страдая от собственного непотребного вида, сиротливо прятался за разросшимися, густыми кустами сирени. И дальше из тумана стали выплывать, один за другим, следы прошлого, памятники одиночеству и бесхозяйственности, еще дома, один другого страшней в своей неустроенности. Они стонали и скрипели, как немощные и больные старики. Пришедшие знали, что это за звуки, их причину – скрипело гниющее и набравшееся ночной влаги дерево строений, стонал тяжелый от тумана сквозняк, пробивая дома навылет через провалы и пустые окна, но все равно с замиранием сердца зажимом воспринимали их, как голоса живых и страдающих существ.
   Шли так, чтобы была возможность отразить удар с любой стороны, держась середины проселочной дороги, надеясь на помощь тумана, который сделает стрельбу затаившегося стрелка неточной. Передвигались предельно тихо, до бескровности в руках сжимая оружие. Ступали тихо, не шаркая и не топая, чтобы сделать тишину предельно кристальной, чтобы она вовремя предупредила шорохом, дыханием, топотом о засаде. Дошли до конца села. По-прежнему было тихо. Немного расслабились и повеселели.
   – Кажется, здесь спокойно, – произнес Шура, кривя лицо, чтобы согнать с него маску напряжения, которая немотой держала лицевые мышцы. – Идем назад, но только тихо.
   Заруба была даже не поселком, селом, а хутором, одним из тех, которых довольно много разбросано в дремучих лесах Полесья. Обычно в десяток маленьких хат под соломенной крышей, стрехой. Как и во всех ему подобных населенных пунктах, из Зарубы были эвакуированы все жители сразу после аварии, но не все освоились на новых местах: приросшие к родным местам, они скоро стали возвращаться и поселяться вновь в своих домах. В тех же хатах, где хозяева не решились на повторную миграцию, поселялись бомжи, которые в большинстве своем осваивались основательно, заводили подсобное хозяйство и жили результатами своего труда и охоты в лесах. Их нисколько не пугала радиация, не могли выгнать власти и коменданты. Но потом, кто из них умер от скоропостижных болезней, кто от старости, а кого убили бандиты, мародеры и другая человеческая нечисть, которую влечет человеческое горе, как скотину сочный травяной луг. Остальные же, кому удалось уцелеть от всех этих напастей, спешили покинуть Зону уже навсегда. Поэтому Заруба был сравнительно молодым из заброшенных хуторов. Например, рядом с ним был совсем маленький, на пять хат под камышовыми стрехами, поселок Слывян, в который после эвакуации никто не вернулся и никто не поселился. Теперь от него остались только пять больших рыжих глиняных пятен, торчащие догнивающим строительным деревом, и больше ничего: ни тына, ни сарая, ни колодца, только лесная молодая поросль, которая неплохо осваивалась на бывшем человеческом жилище.
   Они были уже на середине села, когда услышали впереди себя уже знакомый лесной топот. Звук был таким отчетливым, что без особого напряжения представлялись чьи-то ноги, в стремительном беге топающие по дороге. А по тому, как дробно разнёсся этот топот, можно было догадаться, что бежало несколько человек. Также все ясно расслышали тяжелое дыхание бегущих. Милиционеры как по команде присели и выставили в сторону звука стволы автоматов. Шура достал из-за пояса картонную трубочку сигнальной ракеты.
   В тревожном ожидании они просидели несколько минут, но больше никто не перебегал дороги – только со стороны развалин слышалось стоны и скрипы, разные густые шорохи. Жестами Шура поставил товарищам следующую задачу: держась вместе, медленно продвигаться в сторону ближайшей хаты, войти в нее и проверить, затем перейти к следующей, и делать все с предельной осторожностью и вниманием. Встали и медленно пошли, постоянно крутясь на месте, чтобы быть начеку, если нападут с флангов или тыла. Вошли в дом…
   Запах гнили среди облезлых и обваливающихся стен был настолько острым, что защекотало в носу. В доме ступали с еще большей осторожностью, чтобы не спровоцировать обвал обветшавшего строения. Густой туман, втекая в дом, пропитал толстый ковер пыли, покрывающий различный хлам на полу, влагой, и она образовала на пыли тонкую липкую пленку, которая прилипала к подошве обуви, оголяя сухую рыжую пыль. Почти весь пол светлицы был избит такими следами. Густыми росчерками следы обрисовали почти все пространство пола, а кое-где подняли в воздух густую пыльную взвесь. Молодой милиционер присел и стал внимательно изучать один из таких следов. Его брови полезли на лоб от удивления. Он жестом показал, что следы совсем маленькие, детские и человеческие – на пыли четко прорисовывался рисунок пятки и пяти пальцев, оканчивающихся, правда, еще какими-то странными игольчатыми острыми дырочками в пыли.
   В комнате стоял большой, старинный покосившийся шкаф, над дверями висели изорванные и выгоревшие занавески, на печи еще хранились следы изразцов, а из самой печи сильно пахло сажей. На одной из стен висели несколько выцветших фотографий в старых деревянных рамках. Мутные, едва различимые лица на фотобумаге с застывшей гордостью взирали на пожаловавших гостей. Несколько фотографий валялось подле стены. В правом углу, наиболее хорошо сохранившемся, (до такой степени, что можно было различить голубизну побелки как раз в том месте, где когда-то висели иконы), почти под потолком, приколотое маленькими гвоздиками, прикрывая пустоту под собой, висело вышитое полотенце. Вышивка давно выгорела и выцвела, а полотенце местами посерело и пожелтело, но ее рельефность еще было можно определить на ткани. Кажется, это были какие-то птицы и цветы…
   Молодой милиционер подошел к шкафу и стал медленно, стволом автомата, открывать одну из створок. Другой заглянул в печной зев. Третий полез на печную лежанку, рискую развалить своим весом саму печь. Четвертый, Шура, остался стоять в середине светлицы, бросая тревожные взгляды на покосившиеся оконные проемы.
   Когда дверца шкафа с протяжным и жалобным скрипом отворилась, раздался изумленный голос молодого:
   – А это что такое, мать твою?!.
   Все повернулись в его сторону. В шкафу спиной к дверце сидело какое-то странное рыжее существо. Оно было покрыто шерстью так редко, что можно было видеть выпирающие под синеватой кожей позвонки хребта, кости лопаток и дуги ребер. Голова была совсем собачья, с длинными, дрожащими от страха ушами. Существо сидело на корточках, спрятав на груди лапы, и изредка поворачивало голову, чтобы воровато коситься на людей. Длинный хвост, вывалившийся из шкафа сразу, как только была открыта дверца, теперь крупно дрожал в пыли. Странное создание жалобно попискивало, а глаза кричали мольбой о пощаде, смотрели с лаской и добротой.
   – Кто это?! – еще раз спросил молодой у Шуры, но тот только передернул плечами.
   – Он был тут не один, – сказал тот через некоторое время, когда прошло первое изумление.
   – Кажется, еще в печи и на печи кто-то…
   С потолка осыпалась штукатурка.
   – И на чердаке есть.
   – А ну, ты, чудо, вылезай! – приказал молодой существу, и то, задрожав сильнее, начало вылезать из шкафа. – Ты гляди, сволочь, понимает!.. Ты кто такой?
   Все с любопытством смотрели на непонятного зверя. Но стоящий рядом молодой милиционер брезгливо поморщился:
   – От него воняет, как от дохлой кошки!.. Фу-у-у…
   Вдруг существо коротко рыкнуло и стремительно прыгнуло на грудь молодому. Окружающие опешили. Выкатившимися от изумления глазами они видели, как пасть рыжего с сочным щелчком захлопнулась на горле их товарища. Милиционеры не успели опомниться, как на них, с печи, из печи, дыры в потолке и из окон, с улицы с яростным тихим рычанием стали прыгать такие же рыжие бестии. Они гроздьями висли на людях, впивались в их тела зубами, душили и рвали длинными и когтистыми лапами. В руках одного из милиционеров забил автомат, и длинная очередь скосила нескольких «рыжих»: на них, бьющихся в агонии, тут же налетели собратья, разрывая на куски. Первым повалился молодой, на котором повисло около десятка бестий, и застыл в пыли. Вслед за ним стали падать остальные. Шура успел выстрелить из ракетницы. Красный огонь с оглушительным воем пробил потолок и застрял в стрехе, которая тут же занялась бушующим пламенем. Густой дым от горящего сырого и гнилого дерева выгнал прочь туман. Огонь быстро пожирал дом. Рыжие существа копошились у распростертых на полу тел до последнего, аппетитно чмокая и разрывая с треском мясо и ткань на них, а когда стали обваливаться балки, выскочили в окна и заметались вокруг дома, поскуливая и несыто облизывая испачканные кровью рыла. Их глаза смотрели на пожар с прежней мольбой и добротой, которая уже ничего не означала…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 [51] 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация