А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Багряный лес" (страница 44)

   – Оксана, – произнес он просительным тоном.
   Женщина улыбнулась.
   – Для тебя хоть звезду с неба… Ребята!..
   – Ребята! – ее возглас в палате прозвучал сдавленно, словно в испуге, словно она звала тех, кто безвозвратно уходил. Анна дернулась на своем ложе, выбросила из-под одеяла ноги. – Еще песню…

   – Да, – произнес мужчина, успокаивая ее. Он сидел подле кровати. По серому лицу текли редкие слезы, которые он лишь изредка смахивал тыльной стороной кисти. – Да, моя любимая, эти песни для тебя…
   Он встал, укрыл женщину одеялом, потом склонился над ней, с минуту смотрел, читая в чертах страдание и сны, и поцеловал ее губы, сильно пахнущие лекарством.
   – Еще, – попросила Анна, но он, словно не слыша просьбы, выпрямился, прошел к окну и стал там, невидящими глазами смотря на город, на ночь над ним.
   – Еще, Витя…
   Он обернулся.
   Анна не спала. Ее глаза отражали желтый свет настенного светильника, блестели нездоровым горячечным блеском, смотрели на него.
   – Виталий, поцелуй меня еще, пожалуйста.
   – Я думал, что ты спишь, – произнес он, торопливо стирая со своего лица маску печали заодно с блестящими дорожками слез.
   – Поцелуй, – повторила она.
   Он подошел и вновь склонился над ее лицом.
   – Здравствуй.
   – Здравствуй, солнце… Я тебя искала столько времени. Ты знал об этом?
   Виталий замотал головой, как бы подавляя в себе голос правды: да, знал все это время обо всем, что происходило в ее жизни – не мог, как ни намеревался с самого начала конца всему, как не обещал себе самому, не клялся, но так и не смог отказаться от того, чтобы незримой тенью скользить над жизнью своей любимой, чтобы хотя бы таким образом касаться ее судьбы, быть к ней причастным. Сколько раз он мог вмешаться, чтобы… Многое мог сделать, но не делал – только наблюдал, понимая, что старое вернуть невозможно. И все эти годы думал о всепрощении. Именно о том всепрощении, которое говорит – надо прощать все и всем, прощать абсолютно и не отягощать себя, свои душу и сердце камнем сомнений, страданий. Или, того хуже, местью. Виталий был уверен, что простил. Простил он, но не простила его любовь. Странно, но и жизнь Виталия была странной, и странных женщин он любил. Его чувства страдали и угнетались невозвратностью, но едва только мысль, подговоренная сознанием, мечтами или воспоминаниями, говорила о том, что все можно, все возможно, надо только захотеть, как тут же любовь глушила все надежды воспоминаниями своей боли и унижений. Она не мстила, а только напоминала: «предавший однажды – предаст и в последующем». Предостерегала. Оберегала. Предупреждала. Потому что Анна любила его за то, что он принадлежал ей и умел с нею обращаться, умел пользоваться своей любовью.
   – Я был далеко, – объяснил он, скорее всего сам себе свою неправду. – Но как только узнал, что с тобой… Как только узнал, так сразу приехал. Прости, что не смог раньше.
   Она поморщилась и тихонько застонала. Виталий забеспокоился:
   – Тебе больно? Я пойду, позову медсестру или врача.
   – Нет, – остановила его Анна, – не надо никого звать. Не уходи. Я слишком долго тебя ждала, чтобы отпустить. Побудь еще немного.
   Он подошел к кровати и собирался сесть на стул, но она попросила:
   – Сядь ко мне на кровать.
   – Аня, я боюсь сделать тебе больно.
   Она протянула к нему руку, но не достала и бессильно уронила на одеяло. По щекам Анны потекли слезы.
   – Ты мне никогда не сделаешь так больно, как когда-то сделала я тебе.
   Он с глубоким стоном опустил лицо.
   – Не надо, Аня. Прошу: не надо.
   – Я виновата. Я была глупа! – она внезапно, словно не чувствуя боли в израненном и изрезанном теле, резко села на кровати. – Я искала тебя, чтобы сказать. – Постепенно ее голос набирал силу. Сдавленная болезнью искренность превращалась в открытую и полную, кричащую обреченность. – Я хотела просить у тебя прощения. Виталий, я не могу без тебя! Зачем мне мир без тебя? Зачем я… Зачем, для чего я это сделала?
   Анна уже кричала и все это время тянула к нему руки, а он, оглушенный истерикой, ее кричащей болью, отшатнулся и попятился к дверям.
   – Почему ты меня не остановил? Почему не объяснил, не рассказал, что я потеряю, чем заплачу?
   Она упала на кровать и заметалась на ней, заходясь в крике.
   – Где ты, мой любимый? Где я? Что со мной? Виталий!!! Я ищу тебя, но ночь… Ночь вокруг меня! Почему так темно? Где свет? Витя-а-а-а!!! Где ты?
   Он бросился к ней, обнял, стараясь удержать, шептал ласковые слова, стараясь успокоить, но Анна не слышала его, продолжая биться в жестокой истерике. Этот страшный крик оглушал Виталия.
   – Аня!.. Аня!.. Успокойся!
   Он держал ее за плечи, но Анна с такой силой извивалась, била по кровати ногами, что открылись раны. Он видел, как смятая простынь быстро окрашивается кровью.
   – Где?… Ты… Прости меня!!! Виталий… Где ты мой любимый?..
   – Помогите! – закричал он. – Быстрей же!..
   Оглушенный криком, Виталий не слышал, как за его спиной отворилась дверь и в палату вбежали люди. Чьи-то руки легли на его плечи, но мужчина дернул плечами, сбрасывая их. Он не мог отпустить Анну, он держал ее за руки, которыми та тянулась к ранам, чтобы разорвать их.
   Какой-то врач и несколько женщин быстро привязывали Анну к кровати, и она скоро оказалась неподвижной. Теперь, скрученная путами, она не могла причинить себе вреда, только напрягалась до оскала и красноты в лице.
   – Аня. Аня. Аня, – словно заведенный, повторял Виталий ее имя. – Аня, это ты меня прости. Ты меня, Аня… Аня. Аня. Аня…
   Ей быстро сделали укол, и через несколько минут истерика Анны стала гаснуть: она уже не кричала, а шептала, проваливаясь в густоту искусственного беспамятства, тело ее лежало на кровати спокойно и неподвижно, и медсестры торопливо и профессионально обрабатывали ее раны, стараясь остановить кровотечение. Расслабился и Виталий.
   Вновь кто-то коснулся его плеча, но гораздо более ласково и нежно, чем прежде. Он наклонил голову и прижался к одной из рук щекой. Это была Анна, его секретарь.
   – Пойдем, Виталий, – тихо произнесла она. – Она уже спит.
   Он отпустил лежащую женщину и пошел вслед за другой, ступая неуверенным шагом обреченного человека. Ему все время хотелось оглянуться, но он не позволял себе этого: все стало прошлым, как и эта истерика, и возвращаться в него означало – с бестолковостью безумного рвать на себе раны, чтобы почувствовать давно пережитую боль, не дать ей успокоиться.
   – Ей скоро будет лучше, – говорила Анна, ступая впереди него, словно поводырь, ведущий слепого. – И ты обязательно еще придешь к ней. Правда?
   – Правда, – пообещал он, произнеся это слово пусто и безучастно.
   Виталий шел и не видел перед собой света. Женщина впереди представлялась ему тенью, серой, неясной, окруженной сплошной темнотой черного мира. И только теперь он понял, о какой темноте в истерике говорила Анна. Он не видел света.

   Это было, как в тот раз, когда он прощался со своей любовью, которой возможно у него никогда не будет больше в жизни. Сердце так же ровно билось в груди, но и какое-то неясное тепло подступало к глазам и выливалось вон слезами. Он ничего не мог поделать с ними, и продолжал плакать, отдаваясь чувств, своему бессилию и этой неотвратимости, в которую его завела жизнь-злодейка. Слезы начинали течь сильнее, когда он замечал, с какой жалостью и участием смотрят на него глаза Анны. Плакал от стыда перед нею за свою слабость: его так воспитали – «не быть нюней»… Но в жизни иногда случается так, что надо отбросить все условности бытия и просто дать себе выплакаться.
   Анна была рядом. Не только сейчас, а уже почти три года. Да, с того самого ужасного момента когда его оставила любовь к Анне, прежней Анне. Виталий не верил в судьбу, но обстоятельства всегда складывались так, что те женщины, которые делили с ним дни его жизни, в своем большинстве носили имя Анна. И в их числе (как пошло звучит прошлое!) были две любви, настоящие, и обе Анны… И он не верил в судьбу, каждый раз доказывая себе, что это обыкновенное совпадение. Смотря на теперешнюю Анну, женщину, несомненно, заслуживающую уважения – это по крайней мере, а главное – любви, он отдавал себе твердый отчет: в ответ на свои чувства она получала от него только доброе, ласковое отношение, не больше, но никак не взаимность. Он не мог ничего дать больше! Не мог дать того, чего не было, как ни старался заставлять себя!.. Не был игроком, актером – тем, кем надо быть, чтобы брать в жизни лучшие куски. Он был всегда честным человеком, о котором говорят: «прямой, как доска». Никогда не кривил душой, понимая, что этим сможет потерять то, чего большего всего боялся потерять в своей жизни – талант. Анна же… Эта Анна. Наверное, она все-таки была послана ему Судьбой, как раз в те дни, когда он сходил с ума от того, что не понимал ничего в том, что происходило у него с Гощак. Анна же ничего не объясняла, не успокаивала, не усыпляла – все как раз наоборот: со своим горем он справился сам, осилил боль, а она была рядом и всегда было достаточно только одного ее взгляда, в котором можно было прочитать понимание – мудрость. Тому, что в этой женщине была мудрость, он не дивился, хотя возрастом она была намного младше, чем он. Виталий не удивлялся этому, как не удивлялся тому, что родился уже тем человеком, который был способен не только слышать музыку, но и думать музыкой. Так, наверное, родилась и эта Анна – с талантом быть мудрой.
   Еще было противно от мысли, что время настоящей Анны прошло. Сегодняшний визит в больницу это только доказал, и показал то, что было неясным, наверное, весь последний год. Он понял, что ее устраивает настоящее положение дел: она любит, а взаимно получает то доброе отношение, от которого его стало в последнее время тошнить. Больница показала, что он устал жить надеждой, что когда-нибудь полюбит эту женщину. Сквозь слезы он горько усмехнулся, подходя к своей машине. Тут было чему смеяться, а не только кривить усмешкой мокрое от слез лицо. Одни могут в своей жизни настроить лес обстоятельств, ошибок и заблудиться в них, а он заблудился в единственной своей надежде вновь когда-нибудь полюбить по-настоящему, как любил ту Анну, которая осталась там, в палате, в своей черноте, ослепшая от удара судьбы.
   Он остановился возле машины, достал брелок из кармана. Усмешка еще не успела остыть на его лице. Подошла Анна, которая все это время шла позади него, не решаясь подойти ближе.
   – Чему ты улыбаешься? – с какой-то обреченностью спросила она, и ее голос битым стеклом осыпал его душу. – Может мне сегодня надо снять номер в гостинице?
   – Еще успеешь, – ответил он, нисколько не удивляясь собственной твердости, которая больше походила сейчас на плохо замаскированную грубость. – Садись в машину. Мне надо с тобой поговорить.
   – Может…
   Снова это ее «может». Ее неуверенность лишала его твердости, толкала к тому, чтобы он скатился к жалости и… все осталось по-прежнему, и они продолжали жить, как прежде – не давая ни себе, ни другому никаких надежд на счастье. Та Анна, в палате, и не подозревала о том, что и сейчас она, слабая, бессильная, продолжает изменять его жизнь.
   – Может, стоит отложить разговор до того времени, когда мы сможем говорить об этом? Я возьму такси, Виталий, и поеду в гостиницу. Ты не против?
   – Садись в машину, – буквально потребовал он.
   – Может…
   – Садись в машину!!! – он закричал так громко, что враз охрип. Он схватился за горло рукой и закашлялся. Анна отшатнулась от него, но потом хотела подойти, чтобы помочь. Он же остановил ее рукой и прохрипел: – Я тебя очень прошу: сядь в машину, и постарайся обойтись без своих «может».
   Она согласно кивнула и совершенно неожиданно для него бодрым шагом стала обходить машину с другой стороны, но это не могло его удивить: в этой бодрости он не видел ничего, кроме бравады – наверное, так же в свое время шли на амбразуры дотов: обреченно до глупости!..
   Виталий вполголоса выругался и сплюнул, после чего сел за руль.
   – Я знаю, о чём ты хочешь со мной поговорить, – сказала Анна, когда они поехали.
   – Это только облегчит этот разговор. Если ты знаешь, о чем я буду говорить – скорее меня поймешь.
   – Может…
   – Без может! – взорвался он. – Я тебя просил.
   Она сжалась в комочек на своем сиденье, опустила лицо и лишь изредка бросала взгляд на дорогу, на огни вечерних улиц, по которым они проезжали.
   – Ты на меня никогда не кричал, – сказала она с каким-то сожалением.
   – Это правда, – согласился он, отмечая, что в ее голосе, против его ожидания, нет страха. Это его успокоило: не будет слез… Не тем, что их не будет вообще, а тем, что их не будет при нем. За сегодняшний вечер мокроты было достаточно, и он не был уверен в том, что окажется достаточно сильным, чтобы спокойно пережить еще чьи-то слезы.
   Ожидая момента, когда у него будет достаточно решимости и сил, чтобы сказать главное, он с такой силой сжал рулевую колонку, что кожа, которой она была обшита, громко заскрипела и затрещали суставы его кистей.
   – Ты обязан мне сказать, что мы должны расстаться, – сказала Анна. Она даже не спросила, а только подвела итог гнетущему молчанию.
   – Я сразу по приезду домой позвоню своему адвокату в Америке, и дам ему необходимые инструкции, чтобы ты ни в чем не нуждалась…
   Ему было уже гораздо легче говорить. Со словами женщины отпала надобность объяснять необъяснимое (а необъяснимым всегда является то, что не хочется объяснять). И проблемой оставалась только деловая сторона их отношений, и Виталий старался ее разрешить.
   – Останови машину, – потребовала женщина. Она сказала это спокойно, но с той решимостью в голосе, которая заставляет людей сделать то, что требуют, иначе… иначе они сделают это сами.
   Когда автомобиль мягко остановился у бордюра, Анна открыла дверцу, но не выбралась сразу, немного помедлила. Она протянула руку и положила ее на руку Виталия, нежно ее поглаживая.
   – Ты молодец, – она широко улыбнулась. – Но только не будь глуп настолько, чтобы решать мои материальные проблемы. Мне ничего не надо от тебя. Я достаточно заработала с тобой. Все. – Она быстро подалась к нему и коснулась его губ своими. – Прощай.
   Она выскочила из машины и побежала по тротуару. Он смотрел ей вслед и понимал, что больше никогда не увидит и не встретит ее в своей жизни. И по тому, как она мотала во время бега головой, касалась руками лица, он понял, что она плачет.
   Виталий рванулся из машины, побежал за Анной, но остановился через несколько шагов.
   – Черт!.. Черт!.. Аня, как же это больно! – охватив голову руками, шептал он, потом повалился на колени и упал на асфальт, раскинув руки. – Это просто невыносимо! Это до безумия больно!.. Как ты могла так поступить? Как и за что?..
   Мимо, над ним, проходили прохожие, и он заметил, что мало, кто из них обращает на него внимания – на мужчину, который лежит у них под ногами, и они его едва не топчут. Прошла какая-то женщина, но потом вернулась.
   – Вам плохо? – присев, побеспокоилась она и достала из кармана мобильный телефон. – Я сейчас вызову «скорую»…
   – Не надо никого вызывать. Мне действительно плохо. Очень плохо, но они мне не смогут ничем помочь.
   Виталий сел на асфальте, вытер рукой слезы.
   – Вот оно что! – медленно, с пониманием кивнула женщина. – Вы правы: они вам ничем не смогут помочь.
   – Да, – согласился он.
   – Вас бросила женщина, – словно для себя уточнила она.
   – Да, но это было очень давно. А я не могу вернуться.
   Женщина поднялась с корточек и протянула ему свою руку, предлагая помощь. Он не отказался.
   – У вас много было в жизни разочарований? – спросил он, поднявшись и отряхиваясь.
   Она ответила сквозь усмешку:
   – Каждый день и по несколько раз!
   – Это правда?
   – Разве может быть иначе?
   – Вы теряли любовь?
   – Нет. Любовь, я думаю, потерять невозможно, но потерять любимых – это запросто!..
   – Вы говорите об этом так легко, что…
   – Да. И вы с сегодняшнего дня научитесь этому же.
   Он постарался улыбнуться, и по тому, как снисходительно посмотрела на него женщина, понял, что попытка не удалась.
   – Простите, – сказал он, извиняясь, наверное, за эту самую улыбку. – Вы бы не согласились отужинать со мной? – и поторопился пояснить, когда увидел, как взлетели ее брови: – Я не приглашаю вас на свидание. Это просто ужин.
   – Бегство от одиночества? – строго спросила она. – Понимаю.
   – Не совсем. Скорее всего – встреча одиночества. Тоже своего рода праздник.
   – Тем более вы не увидите меня на нем. Я не могу принять вашего приглашения. Я спешу на свидание, чтобы не потерять любимого человека. Не потерять его, и не приобрести одиночества. Удачи и вам!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 [44] 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация