А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Багряный лес" (страница 43)

   Часть XI

   Он шел коридором больницы и вспоминал свое прошлое. Лишения минувших лет часто приводили его в больницы, заставляли месяцами мять серые больничные простыни. Хотелось бы думать, что это было давно, но короткий календарный шелест в воображении отмерял ничтожный отрезок времени длиной всего в три года. Воспоминания о тех днях тяготили и печалили всякий раз, когда память случайно попадала в темные и сырые коридоры прошедших лет. Именно такими он их и вспоминал: темными, сырыми, глухими и туманными. Они ничего не принесли, кроме боли и страданий, лишений и переживаний, отчаяния и утрат… И Виталий заставил себя думать так, словно его жизнь началась только три года назад. Иногда становилось невыносимо жаль тех лет, которых как бы уже не было. С осторожностью сапера он прощупывал в памяти прошлое: выискивая радостные моменты или счастливые? Такие моменты находились, но их было так ничтожно мало, что часто путешествия в прошлое не могли ничего принести. Детство?.. Может быть. Вполне может быть, но сейчас он не мог понять того недоразвитого, недоношенного, незрелого и откровенно глупого счастья. Разве может быть человек счастливым от того, что он не знает, каково это – быть счастливым, и живет одними впечатлениями?..
   Почему принято считать, что детство самая счастливая пора в жизни человека? Почему об этом говорят только взрослые люди, а не те, о ком идет речь – дети? Говорят и утверждают те, кто забыл, что и в малых летах полно, может, даже в тысячи раз больше, чем у взрослого, горя, лишений, страха и переживаний… Больше, оттого что человеку присуще бояться незнакомого и неизведанного, а для ребенка весь мир чужд и враждебен до тех пор, пока он его не познает.
   Первая любовь? Разве она может быть счастьем?.. Или, не кривя душой перед самим собой, назвать ее первым горьким опытом в том, что для человека является сугубо интимным – опытом знакомства и утраты чувств, если эта первая любовь не осталась навсегда единственной и взаимной. А вторая? А третья?.. Пятая? Десятая? Чем они обогатили? Разве что научили переживать и приспосабливаться к горю, дали опыт смирения или, что гораздо чаще бывает, цинизма и бездушности: «так устроен мир, так устроены люди и не мне, нам его менять». Опыт покорности ударам судьбы.
   Виталий сожалел он о том, что не нашел в себе сил, не изыскал возможностей исправить ошибки тогда, когда они были совершены. Шел по дороге жизни, и вместо того, чтобы поднимать камни проблем на своем пути и строить из них дом – делать что-нибудь! – обходил, споткнувшись. Оставлял за собой, чтобы споткнулись другие, кто пойдет следом.
   У поста медсестры Виталий подошел к столу. Листая какие-то бумаги, за столом сидела броско раскрашенная девица. У нее было то выражение лица, которое присуще только медсестрам: вместо, казалось бы, единственно положенных и понятных участия, сострадания, хотя бы жалости – маска демонстративной заботы, ущербности духа… Такое всегда поражало: неужели медсестры никогда не задумывались, что ведь все под одним богом ходим и что они тоже могут оказаться в роли прикованного к койке пациента? Неужели сложно понять, что лечат не только медикаменты, манипуляции и процедуры, но и сердечная доброта, и теплое слово надежды и участия?
   Виталий часто был за рубежом, видел там обратное и, приезжая сюда, рассказывал и задавал вопрос: почему?.. Ответ был один и тот же: материальное положение, заинтересованность в труде… Никто никогда не сказал правды: полная потеря духовности, того состояния и способа жизни, когда дни и события надо понимать не только разумом, который, руководимый сухими инстинктами, думает о материальном, но и невидимым, ласковым оглаживанием душой, сердцем – тем, что лучше глаз и ушей покажет, где и как надо поступить, чтобы сотворить для человека добро, показать и оказать ту доброту, о которой так много говорят, и которой так не хватает всем.
   Медсестра подняла глаза и посмотрела на него. Взгляд ее застыл в изумлении. Виталий часто встречал в последнее время подобные взгляды и был уверен, что медсестра его не узнала – ее изумил его внешний вид: дорогой костюм темно-синего цвета, наброшенный на плечи модного покроя элегантный плащ – во Львове часто случалось так, что и в мае вечера выдавались прохладными. Виталий выглядел так, словно намеренно демонстрировал свои достаток и положение и этим осознанно мстил своему прошлому.
   Взгляд медсестры ощупал и оценил его всего, смотрящего сверху вниз и с великодушным терпением позволяющего ей эту нескромность. Наконец, она уперлась взглядом в роскошный и дорогой букет цветов в руке Виталия. Ее глаза, и без того безвкусно выделенные тушью, расширились еще больше: пришедший был для нее самым реальным воплощением ее страны грез.
   – Почему вы без халата?.. – спросила она, безуспешно стараясь добавить в голос нотки строгости. – Вы находитесь в отделении…
   – Прошу прощения, – вежливо перебил Виталий, – но мне сказали, что здесь его выдадут.
   – Ох, – вскочила девушка со своего места, – конечно!
   Она подошла к покосившемуся платяному шкафу, открыла его и долго в нем копошилась, выбирая халат поцелее и почище.
   – Вот, возьмите, пожалуйста…
   И вдруг, тихо вскрикнув и прикрыв руками открывшийся рот, медсестра упала на стул.
   – Ой!.. Ой!.. Это же вы… Я вас не узнала! Правда же, что это вы?
   – Правда, – спокойно ответил он, рассматривая халат, который оказался женским и настолько малым, что не смог бы удержаться на плечах.
   – Я смотрела ваш фильм! Честно – смотрела… Здесь такие очереди были в кинотеатры, что вы себе представить не можете! Так это вы?
   Виталия постоянно раздражало такое невежество. Он никогда не снял ни одного фильма, даже любительского на видеокамеру, и надеялся, что никогда не будет заниматься этим. Он только написал песни и музыку к кинофильму (правда, фильм плучил «Пальмовую ветвь» на Каннском кинофестивале). Но с кем бы он ни знакомился, все спешили уверить Виталия в том, что они смотрели именно «его фильм», словно он был актером, продюсером или режиссером… Лишь иногда, очень редко, говорили, что знают его по песням к фильму, по музыке, которую он написал, по опубликованному альбому.
   Вместо ответа Виталий спросил:
   – Можно я обойдусь без халата? – и, не дожидаясь разрешения, положил его на сестринский стол. – В какой палате лежит Гощак?
   Но медсестра от восхищения была в таком состоянии, что не могла понимать вообще ничего.
   – Я просто не могу поверить! – захлебываясь радостью, постоянно повторяла она. – Скажу девкам – не поверят же!..
   – В какой палате лежит Анна Дмитриевна Гощак? – громко повторил Виталий.
   – Ой, – проснулась медсестра. – Вы, наверное, к кому-то пришли?
   – Да. К Анне Гощак.
   – К Гощак?!
   – Что вас так изумляет?
   – Меня? – переспросила девица и отвела в сторону глаза. – Лучше и не спрашивайте. О ней так много говорят всякого…
   – Меня это совершенно не интересует, – отрубил он. – Какой номер палаты?
   Медсестра хмыкнула, передернула плечами:
   – Седьмая…
   – Виталий! – раздался голос только что вошедшей в отделение женщины. – Я разыскала врача, который лечит Аню, и этот врач с большим удовольствием встретится с тобой. Он говорил через посредника – не мог лично, сейчас на операции, но обещал, что через полчаса закончит. Просил его непременно дождаться. Ты отложишь встречу с Ярославом Владимировичем?
   – Да, Аня, – Виталий подошел к вошедшей и нежно поцеловал в щеку. – Спасибо тебе. Я буду признателен, если ты позвонишь ему и объяснишь всё.
   – Конечно, дорогой, – она погладила его плечо. – Ты уже нашел Аню?
   – Да, – он указал на медсестру, которая с интересом наблюдала за ними и не стеснялась демонстрировать свою досаду, когда стоящая перед ней пара обменивалась знаками внимания. – Мне любезно указали, что она находится в седьмой палате. Подождешь меня?
   – Да, разумеется, – ответила женщина и осталась стоять у сестринского стола, провожая взглядом мужчину, который, осторожно отворив двери палаты, тихо вошел.
   Медсестра, оценивающее щуря глаза, теперь рассматривала женщину, которая была одета с не меньшей, чем Виталий, элегантностью, небольшого роста, полновата, но той комплекции, которая даже полноту делала невесомой и немного хрупкой. Во взгляде женщины, когда она смотрела на Виталия, было столько нежности и любви, что медсестра невольно тяжело вздохнула. Возможно, услышав этот звук, женщина обернулась.
   – Да? – коротко спросила она, словно очнувшись от глубоких и очень волнующих мыслей. И на какое-то мгновение медсестра уловила в выражении её лица боль и страх. И она поняла, как женщина, из-за чего.
   – Это правда он? – в который раз, не в силах избавиться от сомнений, спросила девица.
   – Да, детка. Это именно он.
   Медсестра секунду не решалась, но потом спросила, стараясь говорить тихо, как люди в страшной догадке:
   – А вы… А вы кем ему будете?
   К этому времени женщина успела повернуться к дверям палаты и с тревогой смотрела на них. После вопроса она снова развернулась к медсестре.
   – Я ему прихожусь и секретарем и любовницей, детка. Просто очень трудно отказаться от такого человека, как он, поверь мне, пожалуйста. Он прекрасный любовник, я уже не говорю о том – какой он композитор, и насколько он богат. Просто мечта!
   Такая прямая и немного наглая откровенность и демонстрация высоты своего положения заставили медсестру опешить.
   – Я просто так спросила, – опустив глаза, сказала она.
   Женщина подошла ближе.
   – Я все прекрасно понимаю, – произнесла она с той надменной снисходительностью, с какой говорят обычно старшие женщины с младшими, когда между ними возникает конкуренция за предмет обожания. – И понимаю даже больше, чем ты. Мы же обе бабы! И этим все сказано…
   – А она ему тогда кто?
   От этого вопроса лицо женщины стало словно сухим – черты лица заострились. Гнев блеснул в ее глазах.
   – Она?.. Он ее любит, детка.
   – Но…
   Женщина приложила палец к губам.
   – Тс-с-с-с… Но он мой. И закроем эту тему. У них ничего не может быть, так как у них было прошлое. – Вдруг она совсем не к месту улыбнулась: – Ты не угостишь меня чаем?
   – Да, разумеется, – спохватилась медсестра и извинительным тоном добавила: – Но он у меня дешевый и…
   – Ты думаешь, что я привередлива? Ошибаешься, детка.

   Анна слушала свою боль. Она никогда бы не подумала, что это занятие могло быть приятным. Никогда – но не сейчас. Мир вокруг нее колыхался и баюкал неуверенный, непрочный, временный союз с болью, которая никак не могла добраться до сознания женщины, защищенного полупрозрачной вуалью наркотика. Из-за этого боль, как представлялось Анне, ласкала берега ее сознания нежными волнами. В посленаркозном дурмане, после пережитого ужаса – моментов, когда твое тело рвет разъяренный клубок мужчин-извращенцев, а потом – пули, после наркоза эта боль была сладкой потому, что она доказывала Анне жизнь, она определяла ее. Иногда вялой гримасой на бледном лице женщина улыбалась миру, который едва не покинула. Она помнила все до самых мельчайших подробностей, но пережитое сейчас представало в сознании, как кинофильм… Иногда череда перематываемых в памяти событий разрывалась, и над развалинами, затянутыми скрывающей гадкое насилие сетью, парил образ мужчины… Это был он. Возможно, так и было на самом деле. Тогда, когда она лежала на камнях и какой-то частью сознания звала его на помощь. Моментами тонкая колышущаяся ткань воспоминаний прорывалась, и в образовавшуюся брешь Анна могла несколько секунд, а иногда и целую минуту, рассматривать реальный мир вокруг себя. Хотя все и плыло в глазах, намеревалось опрокинуться, соскользнуть в сторону, Анна понимала, что находится в больничной палате. В такие моменты боль обжигала тело до невыносимости, словно предостерегая, что полное возвращение к реальности еще опасно и преждевременно, и Анна расслаблялась, позволяя своему сознанию мягко провалиться в страну прошлого, и с безразличием уставшего путника бродить по прошлым мирам своей жизни, рассматривать их, наблюдать за ними, но как сторонний зритель, а не непосредственный участник. Очень редко в такие моменты она испытывала слабое чувство сожаления о том, что не было, да и не будет никогда, возможности тогда хотя бы на какое-то мгновение стать в такую же удобную позицию безучастного наблюдателя, увидеть ту или иную ситуацию глазами постороннего человека. Может, это позволило бы многое осмыслить по-другому и вовремя, а не сейчас, на больничной койке, с болью в простреленном животе и груди, и… Если бы все могло быть иначе. Всё…

   Она знала, что он был оригинален во всем. И за это полюбила, потом полюбила за все остальное. Но произошедшее в тот день было для нее полной неожиданностью…
   Анна позволила своей неге после любви, которая представлялись сказочной и почти невозможной из-за предельного уровня безумства, разлиться по телу, а прохладному воздуху из раскрытого навстречу весне окна ласкать разгоряченную поцелуями и ласками кожу. Он встал с кровати и ушел куда-то. Она уже привыкла за год знакомства с ним к части его странностей, и эти странности казались единственно возможными в такие моменты. После близости он часто уходил, словно зная, что Анне необходимо остаться одной, совсем ненамного, чтобы еще раз в памяти пережить эти сказочные мгновения, когда они были друг с другом. И за это она тоже его безмерно любила.
   Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к ласковому касанию ветра к своему телу, когда совершенно неожиданно раздался плачуще-меланхоличный голос скрипки. Анна поначалу подумала, что это включили магнитофон… Скрипка пела совсем рядом, возле кровати, на которой лежала женщина. К скрипке добавились стройные голоса гитары и саксофона. Еще не понимая, что происходит, Анна отдалась этой мелодии, которая, как и любовь, наполняла ее душу… Запел красивый женский голос, который точно, словно слитый с настроением автора, передавал чистый и благородный кусочек души, вложенный в слова.

Любви вдыхая аромат,
Мы отдаем ей без остатка
Свой каждый жест, свой каждый взгляд.
Любовь, ты тайна, ты загадка.


Никто не в силах разгадать,
Кого и как ты выбираешь,
Как заставляешь ждать, мечтать
И почему нас оставляешь…
Жалею тех, кто не любил.
Молюсь о тех, кто нынче любит,
О тех, кто мед и яд испил
Любви, что нас хранит и губит.


То ты наивна и нежна;
То вспыльчива, то терпелива;
То как огонь, то холодна;
То ты тиха, то ты спесива.


То ты как горная река
Меняешься, бурлишь, играешь.
Безжалостна, хитра, легка,
Приблизившись, вдруг исчезаешь.


Жалею тех, кто не любил.
Молюсь о тех, кто нынче любит,
О тех, кто мед и яд испил
Любви, что нас хранит и губит.


То ты, как озеро в горах,
Туманом тишины покрыта,
Живешь в фантазиях и снах,
Тем, кто любил, давно забыта.


То, как штормящий океан,
Ты станешь, вдруг, неукротима;
То пролетишь, как ураган
Ни кем, ничем неудержима.


Жалею тех, кто не любил.
Молюсь о тех, кто нынче любит,
О тех, кто мед и яд испил
Любви, что нас хранит и губит.
Но ты умеешь нам дарить
Минуты счастья и покоя;
И мы хотим любить, любить,
Быть избранными, быть с тобою.


В любимые глаза смотреть,
Любимым смехом наслаждаться,
В твоем костре дотла сгореть
И никогда не расставаться.


Жалею тех, кто не любил.
Молюсь о тех, кто нынче любит,
О тех, кто мед и яд испил
Любви, что нас хранит и губит.


«Люблю» – друг другу говорить,
Встречать закаты и рассветы,
От счастья в небесах парить
И глупые писать сонеты.


Любовь, необъяснима ты,
Источник твой неиссякаем;
Чем больше пьем твоей воды,
От жажды больше тем страдаем.


Жалею тех, кто не любил.
Молюсь о тех, кто нынче любит,
О тех, кто мед и яд испил
Любви, что нас хранит и губит.


Жалею тех, кто не любил.
Молюсь о тех, кто нынче любит,
О тех, кто мед и яд испил
Любви, что нас хранит и губит….
Любовь хранит и губит…
Хранит и губит…
Хранит и губит.[15]

   Анна слушала песню, а когда смолкли и музыка и голос певицы, она даже перестала дышать, чтобы не нарушать шумом дыхания стынущие в квартире нотки правды и очарования, которые дарила песня.
   «Любовь хранит и губит», – как бы пробуя на вкус правды слова, повторила женщина. – Какая очаровательная песня, Виталий…
   – Его нет пока, – ответил чей-то голос, совершенно ей незнакомый.
   Анна повернулась на голос, вскрикнула от испуга и рывком вскочила с кровати, не забыв захватить одеяло, чтобы прикрыть наготу…
   В комнате, возле кровати, стояли четыре человека: трое мужчин с саксофоном, гитарой и скрипкой и женщина.
   – Кто вы такие? – Анну трясло. – Что вы здесь делаете?
   Она была готова разрыдаться.
   – Мы? – переспросил мужчина со скрипкой в руке. – Мы, детка, музыканты… Ну и певцы, разумеется.
   – Что вы здесь делаете? – уже кричала Анна.
   – Успокойся, пожалуйста, – стала говорить Анне женщина. – Ничего странного и страшного не произошло. Это, – она, скорее всего, имела в виду своих коллег, – нормальные ребята, которые отлично делают свою работу и не берут в голову никаких дурных мыслей. Я знаю их. Поверь, они ничего дурного не подумали.
   – Как вы здесь оказались? – Анна едва держалась, чтобы не заплакать. Это давалось с трудом. Она считала себя женщиной, у которой «уровень естественных комплексов либо сильно занижен, либо они, комплексы, отсутствуют напрочь», и по поводу того, что кто-то мог видеть ее обнаженное тело, нисколько не волновалась, признавая в себе изрядную дозу эксгибиционизма.
   Незнакомка не стала спешить с ответом. Она подошла к окну, посмотрела на улицу, чему-то мечтательно улыбнулась и умостилась на подоконнике.
   – Я очень давно знаю Виталия, – сказала она.
   – Но это ничего не объясняет! – возмутилась Анна.
   Женщина снисходительно и немного печально улыбнулась.
   – Нет, как раз все объясняет, детка, – в ее голосе было столько уверенности, словно она произносила истину. – Я тебе завидую. Да, я та, которой лет много больше, чем тебе, и у которой было всего больше, чем у тебя… Но я завидую. Завидую его любви к тебе. Она настоящая. Ты знаешь значение выражения «настоящая любовь»?
   – Кажется, – неуверенно ответила Анна. Испуг уже прошел, и его вытеснила растерянность.
   – Кажется, – разочарованно повторила женщина. – Когда так говорят – значит, не знают. У Виталия любви столько, что от нее проще отказаться, чем принять. Но мой тебе совет… Нет, даже настоятельная просьба: никогда не делай этого! Никогда. – Она соскочила с подоконника. – Никогда. Ты слышишь меня?
   От изумления у Анны вытянулось лицо, и она передернула плечами, смотря вслед уходящей женщине.
   – Так, я не поняла, что здесь происходит? – крикнула она ей вдогонку.
   Женщина остановилась в дверном проеме комнаты, обернулась, и Анна заметила на ее лице печаль.
   – Это ты меня спрашиваешь?! – изумилась гостья. – Это я должна знать? Я, которая не знает его любви? – она хотела было сделать шаг к Анне, наверное, чтобы что-то объяснить, но разочарованно махнула рукой. – Он тебя любит, и это был его подарок тебе. Береги его, детка, и ты будешь счастлива. Он не умеет носить на руках, у него нет денег покупать тебе персики на базаре в Новый год, сколько ты захочешь, водить тебя по ресторанам, его подарок – это он сам. Люби его и береги – тебе же лучше будет.
   – Ты спала с ним? – спросила Анна, которую бросило в жар от страшной догадки: эти странные речи женщины, ее печаль и грусть…
   – Я? – женщина рассмеялась. – Я с ним спала? Где мое счастье, о, глупость людская? Ты сможешь меня понять – ты женщина, как и я: сама знаешь разницу между реальностью и вымыслом…
   Вошел Виталий: раскрасневшийся, запыхавшийся, с большим букетом цветов в руках.
   – Я опоздал? – виновато улыбаясь, спросил он, переводя встревоженный взгляд с одной женщины на другую.
   – Нет, кажется, ты вовремя, – ответила певица.
   Виталий подошел к Анне и протянул ей букет. Она улыбнулась и, прикрыв глаза, опустила свой носик в бутоны роз, вдыхая их аромат…
   Виталий тоже счастливо улыбнулся:
   – Я хотел тебе сказать, что очень тебя люблю, Аня…
   Он отшатнулся от неожиданности, когда получил пощечину.
   – Это тебе за подарок, – глаза Анны горели гневом. – Ты меня до смерти напугал, дурак.
   – Но Аня… – попытался оправдаться Виталий.
   – Молчи, иначе получишь второй раз, честное слово, – и вдруг не выдержала и с визгом бросилась ему на шею, уронив одеяло – свою единственную защиту от посторонних взглядов.
   Анна прижалась к Виталию, обвила ногами и руками.
   – Бессовестный… Но я тебя люблю.
   – Извини.
   – Ты можешь еще раз попросить спеть эту песню?
   Он освободился от объятий, поднял одеяло, укутал им Анну и обернулся к женщине, которая все это время стояла в дверях.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 [43] 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация