А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Мой милый Фантомас (сборник)" (страница 23)

   Дима существовал в просторной деревянной избе, унылой изнутри. Серая, категорически крестьянская матушка в шали с катышками, солидарный папаша, мигающий крепко и редко, гиблый антураж и запах не цивилизации. Родовито постная сестра с мужем, на удивление годящим гражданином юркого зрака и каленого голоса. Собственно, и Дима не укладывался. Порадовало отхожее место во дворе с картинками агрессивно эротического свойства – свежего теса. Именно зять руководил мероприятием, впрочем, виновником получилась жена именинница.
   – Между первой и второй… третья, (площадная добавка)! – гремел Петя, с удовольствием наливая. – А я вам скажу, время любезное. Вот так за кадык его берешь (показывал, сжимая левый кулак, катался мускул) и… тушите свет.
   Нес такую ахинею, что Егор хохотал самозабвенно. У Марины на Петю после четвертой глаз перестал косить.
   К ночи народу набилось вдоволь. Стоял дым и несусветный шум – безнадежно тонул храп упавшего на недалекий диван папаши. Егор кому-то что-то доказывал. Высунулся часом на крыльцо, пазил, морозец отлично не брал, гвозди звезд плавали между отрепьями облаков. Услышал за торцевыми выступами бревен каленый безошибочный шепоток. И ответило женское:
   – Какие вы смелые – фу ты, ну ты… – Егора осветил даже немного веселый резон: «А что ты хотел…»
   Смылся в избу, сердце медленно прохаживалось. «Завтра вдарит, заскребет», – удобно предвкушал Егор, ворочаясь в теплом отсутствии чувств. «Может, не она?» – шарил глазами. Марина и Петя отсутствовали. Погодя впорхнула яркощекая, юркая. И Петя почти следом, валил пар и здоровье.
   Марина присоседилась, что-то говорила. Егор не слышал и вяло ковырял: «Зря убрался, надо было зафиксировать. Предъявишь потом, будет лгать. И не докажешь. Опять остался дураком, вот что замучает». И знал, что предъявит, это было самым несносным.
   Точно, утром сходу прижало. В другой бы раз Егор выпил и отдалил, но сегодня как? – руль. Сидели за столом, Дима плачуще морщил переносье:
   – Егор, это же не по-человечески. Батя водовки раздобыл. Ну братан…
   Вошел сытый, довольный собой Петя, разорялся:
   – Не, ну Хохол до чего тупорылый – верни ему пилу! Цепь, кричу, полетела, в понедельник новую поставлю. Хоха: мне дрова привезли, пилить надо, (площадная добавка). И чо щас – обосраться не жить?
   Жена хихикала подобострастно. Стало непереносимо дурно – бежать.
   Ночью ударил снег и авто через пятнадцать метров село. На базе никого не было, выковыривал больше часа – ухомазгался от и до. Гаишник, – углядел блеск глаз и сунул трубку. Выяснилось, что товарищ не особенно трезв. Егор отдал все свои деньги, клянчил у Марины. Та сжимала губы, зло щурила веки: «Перебьется». Нутро Егора клокотало ненавистью, добрался до крика, однако о вчерашнем на последней нерве смолчал. Прощались молча, не глядя. Ночью схватил зубами наволочку и рванул. Постановил Марины лишиться, но через день на ее пару слов по телефону знойно и долго талдычил.
* * *
   Здесь и выпал тот день рождения Натальи, и ход событий образовался связан с Дашей.
   Сказать, что к ней возникло сразу крепкое чувство, будет насильственно. С порядочной долей вероятия, позаботились и раны прошлых дней, и, вообще, охранительная структура психики, которую соорудила привычка тщательно болеть при неудачах разного рода. Повеселилась и свойственная телу аналитическая скрупулезность, в частности, Егор, не имея ничего против собственной мечтательности, чуял, что ему неизбежно воздаст таковая претворением в какую-либо реальность. Так, по всей видимости, и получилось, все вместе сложило общий порядок дальнейшего существования.
   Между прочим, расставаясь в прошлый раз с Дашей, Егор не назначил свидание, хоть адрес комнаты в общежитии выведал. Он оставил номер собственного телефона, как бы отдавая инициативу, прекрасно чувствуя, что первой Даша звонить не будет. Хотел выстоять собственную независимость? – слишком же очевидно было, что следующая встреча будет означать бесповоротное увеличение отношений. Коротко сказать, после нескольких дней ожидания от себя решительности, и не дождавшись, поперся в общежитие, ибо это было худшим вариантом: и маята с проникновением внутрь помещения, и неизвестно, будет ли Даша дома и как отреагирует находясь. Все произошло в лучшем виде: девица располагалась на месте, особенно не удивилась (мелькнуло в Егоре нечто колкое) и отнеслась как к доверительному знакомому. В комнате, опрятной и прибранной, существовала, помимо, Лида, которая ускользнула деликатно.
   – Миленько, – бурчал, озираясь, посаженый за стол Егор.
   – Чаю?
   – Это как-то нарочито будет. Как в кабинете. Может, в кино пойдем – там потемней. А?
   – Переоденусь.
   Нынче не целовались. Впрочем, прощались у входа в общежитие: народ шастал.
   – Ты мне позвони, – было сказано Егором.
   – Хорошо.
   – Позвонишь, правда?
   – Конечно.
   Пауза.
   – Когда?
   – Завтра навряд ли. На выходные я домой еду. На следующей неделе.
   – А то я могу с тобой поехать. – Улыбка.
   Смешок: «Да ну тебя».
   – Нет, я серьезно.
   Растянутые губы девушки сомкнулись:
   – Ну, я не знаю, Егор. Это как-то вскачь… Если ты правда хочешь…
   – А ты хочешь?
   – Я не знаю. Как я тебя представлю?… Наверное, да…
   – Да нет – я так… Так позвонишь? Я буду ждать.
   Там, в осеннем густом сумраке, волглом плотном запахе, в приветливых отсветах огней возилась терпкая прелесть минут, тягучая бодрость сердобольного предстоящего. Егор вышагивал ровно и стройно, тело добротно располагалось в приемлемом, укротимом пространстве, мышцы и мысли напевали нечто ненавязчиво лирическое.
   Еще через полгода Егор сподобился и до вотчины Даши. Здесь, судя по всему, Настьку и зачали. Родиной случился городок Заречный, что обслуживал атомную электростанцию, родители состояли в руководстве таковой и были людьми обыкновенными. Наличествовала также младшая сестра Иринка, «вострошарая» девчушка донельзя любопытствующих наклонностей, небольшая скотинка, поскольку окраина городка и коттеджного типа дом на двух владельцев с постройками и прочим соответствием.
   Приехали к обеду, сообщение о Егоре имело совершиться, и стол ломился. После второй рюмки – мама внимательно с опасливым прищуром отслеживала процесс поступления спиртного в рот молодого человека, сама аккуратно и демонстративно вытянув всего четверть емкости, отставляла – батя, блестя очками на собутыльника, запустил:
   – И каково, интересуюсь знать, настроение молодежи относительно нынешнего руководства? Конкретно сказать, многозначного земляка, (желчно) господина Ельцина?
   Егор неопределенно поджимал губы и сутулил плечи, раздумчиво мычал: «Ну-у… м-м…» Впрочем это было излишеством, ибо старшой, провинциал старого затеса и закоренелый коммунист, принимался громить предводителя. После четвертой Егор тоже впадал в раж, метил крыть понятиями свобода, конкуренция (Иринка восторженно пялила глаза), и спор обретал окончательно душевные очертания.
   Весна получилась ранняя, настырная, по этому случаю Даша потянула знакомить с окрестностями. Городок сомкнулся аккуратный, с миниатюрным центром, и, стало быть, путь случился к пруду, вполне живописному, ибо преимущественно окаймлялся хвойным тесным лесом. Ребята смачно хлюпали в талом снегу, Даша пихала Егора в рыхлые, набрякшие сугробы, которые не прогоркло и непривычно сравнительно с городом горели. Шнырял теплый ветерок и окружение вопило благополучием. Люди, клюнув на выходные дни, выглядели по-городскому, однако мирно. И даже пьяненький дядя, что мутно, но внимательно вперившись в Егора счастливо пошатывался и судорожно взбалтывал пенистую бутыль пива, обладал подозрительно знакомым лицом.
   На пруду, широконьком и извилистом, изобильно сосредоточились рыбаки, и дышалось. Влажный снег просил им стрелять и ребята не преминули воспользоваться. Аналогично приятно было красными, насквозь мокрыми и студеными ладонями охлопывать друг друга и вообще быть розовыми и молодыми.
   Встретили компанию Дашиных знакомых и устроились на предусмотрительных скамьях на берегу – пиво. Через пять минут один из парней, кажется Виктор, излагал Егору:
   – Ты пойми, дружище, здесь лещ с глистом. На поляне ж всё приезжие, стрёмь. Это-на, что они умеют понимать? А ты ко мне приди, пять километров выше спустимся. Там подлещик чистый. Сахар, в натуре, ты поал?
   Пролетарий был опрятен и рыгал в ладошку.
   – Гоша, я же дальнобойщик. Это-на, в Казахстане – карп пять кило, финик не расти. А зимой! – тридцать, степь, заносы. Мы раз с напарником сели, двое суток, поал… ладно заправились недавно – не давали остынуть. Голодные, крысу схаваешь. Грейдеры подошли. А если мотор заглох – кранты!
   Странное дело – не докучал.
   На ужин еще семья подвалила – негласные смотрины, заскучал наш. Когда стелили постель – Егору отвели в гостиной – у родителей произошли шушуканья (мелькнуло папино «сами разберутся» – передовых нравов человек – самой заинтересованной, понятно, была Иринка), что смотрелось мило. На Егора, решившего поначалу не привередничать и держать правила игры, вдруг накатил принцип и после продолжительной маяты среди ночи осторожно поперся в комнату к Даше и перетащил к себе в постель (сопротивлялась слабо – не от желания угодить, а явно чтоб не делать лишнего шума). Мама, само собой, устроилась громоздко ворочаться и кряхтеть в приоткрытой комнате, папа счастливо и храпя дрых, и процесс по заслуге Даши, чувствующей себя неуютно, состоялся наспех, скомкано. А поди ты, угадало… Поутру мама ходила вся понурая, словно виноватая, и на дочь не глядела. Следом и та сникла, и парень чувствовал сожаление и желание поскорей убраться.
   Беременной Дашка была славной. Совершенно ребенком: «Ой, так пуп вылезает. Ой, такой сон был ужасный, про птицу, которая гнездо строила из еловых шишек, зря я морковь ела. Ой!..» – и все держалась за Егора; до туалета, бывало, провожала и ждала подле двери, чтоб бесхитростно сообщить: «Время уже одиннадцать, а мама все не звонит». Егор смеялся и не без страха думал: как они будут управляться. Жили у него, Калерия соорудила опеку. Это в дело, потому что мужчина полюбил из дома сбегать. В Дашку втюрился Виталий, приносил цветы и настаивал, чтоб ребенка назвали им. Та неизменно смеялась и грустила: «А если девочка?» «Никаких девочек!» – искренне злился Виталий.
   Впрочем, у Егора всегда был железный «отход на север» – Калерия. Поразительно как умела она снять негатив. Со временем, в отсутствие Галактионовны на земле, вещественно тоскуя по ней и рассуждая о мотивациях этого (тоже любопытно: кто возьмется портить сладкую печаль осмыслением?) – он рассмотрел исключительную женственность. Сюда впихнул и материнство, как симбиоз самопожертвования и собственничества, и красивость воплощения в жизнь, и умение насладиться от ее красоты.
   Егор мог в любой час вломиться к ней комнату и сходу начать жаловаться. Неизменно Калерия делала заинтересованное лицо и снимала всякую напыщенность излагаемых обстоятельств чем-нибудь таким:
   – Не елозь по равнине, будь благоразумен.
   – Ах так! – сию же минуту гневно и живописно воспалялся в духе любимой соседки парень. – В таком случае я намерен сделать постановку вопроса. Вот она. С каких пирожных я должен стать благоразумен? Какими исследованиями достигнуто, что мне следует поступать оно!
   Калерия принималась смеяться, затем садились лакать чай, где дама обогащала очередной историей из жизни и ловила Егора впросак, ибо он старательно не верил действительно красочным эпизодам, и напрасно, потому что получались нередко подтверждения.
* * *
   Неплохо ограждали «челночные» вояжи в Польшу, на каковые подначила Марго. С дамой наш подружился – а чего бы мы задерживались? – и даже с мужем, что «толстячок мой», не говоря о сыне Ваньке, кучерявом, веснушчатом, курносом недоросле, которого впечатлил Егор до той степени, что парень замечтал о стоматологическом поприще. Тетя, будучи коммерсантом что называется во плоти, имела собственный опыт, и Егор командировки полюбил.
   Получается, Польша… Европа – начиная с двухэтажных желвагонов, которые единственно по кино представимы. Да и люди тамошние оказались с задними мыслями. Собственно, страну Егор не разглядел. Так, из окна. Удивительная вещь – огромная хвойность, а вот небо отнюдь западное. Сперва ездили в Варшаву – как у нас на стадионе кишел рынок – впятером, вшестером, потом вдвоем в Белосток.
   На вокзале сходу с угодливым и въедливым взглядом окучивали арендодатели, советчики всяких мастей. Утилитарщина вопила. То, что гордо отправились – подельник, слава богу, был из приятелей – по адресу, состоялось фантасмагорично, ибо пришлось и применяться самим, разговаривать с таксомотором, подозревать о надувательстве, да и адресат – безрукавчатый дядя с отвислой губой и насмешливым взглядом – обещанного радушия не применил. Конечно сам воздух (даже удивительно приспособленное и вместе чем-то изящное отхожее место) что-то обещал, хотя бы нескладность, и, получается – чувства… однако это так скоро ушло.
   Занимательно, что поляки – торговцы знатные – поголовно говорили по-русски, но только в тесноте, и здесь впервые Егор узрел неделикатность славянского человека и то, что теперь совсем привычно, манеру обездоленных прятаться за язык. Неоднократно сталкивались, скажем так, с вертлявостью поляков, отчетливым угодливо-презрительным отношением к русским («рускам»). Егор тронулся называть их Пшиками, но почему-то не в связи с этим, а с манерой все кроссовки называть адидасами («Купил адидасы «Найк»).
   Очень свободно вошли в преобладающе русскую, неприхотливую и озабоченную толпу, в обязанность конкуренции и обнаружение прискорбного первенства в собственной психике инстинкта. Нелишне сказать, удивительная приспособленность к обстоятельствам – как то: разговорчивость, бойкое шныряние по неотличимому от родимого рынку, анализ торгашеского рода, и даже ловкое уплотнение закупок в баулы – вызывало нечто смахивающее на торжество. Собственно, и на небо не манило коситься.
   Тем не менее взгляд ненасытно спотыкался о полек, во множестве ногастых и вообще хронически хорошеньких, что было зачем-то неуютно глазу (впрочем, знатно компенсировалось, если доводилась дурнушка, да еще рыжая).
   Польки, между нами, великолепны – отзывчивы. Это уяснил Егор после второй поездки в Белосток, уже запомнив название улиц. Отзывчивой случилась родственница Кшиштофа, который и в первом присутствии начал угощаться, например, по той причине, что навел на дешевое градусное заведение. Она смеялась иностранным образом – практически на каждое высказывание Егора, даже скоромное – подперев подбородок руками, облокотившись на стол и смачно колыша в процессе грудью. Ей было за тридцать, взором обладала, соответственно, периодически пристальным. Приходить стала после второй поездки – доступно заподозрить вызов. Возможно, племянница. Отзывчивость, словом, перла. Егор заинтересовался: отчего так податливы – от красоты, либо от заднего ума? Размышлял: скорей деловиты. Что означает аккуратность в поведении – точность руки, слишком знающей как оправить, оскомина взгляда? Она и просветила. Егор полюбопытствовал – прежде такой вопрос был недопустим – в апатийном, нагом состоянии: «Чем я тебе понравился?» Ответ был соразмерен. Близлежащая задумалась, – без заблуждений, корень провокации состоял в слове понравился, такие изделия ей были явно невдомек.
   – Я подумала, тебе будет хорошо.
   Егор на такую христианскую добросердечность потаенно вздохнул и дрогнул бровями. Однако еще не раз пользовался, наслаждаясь взаимно порожними эмоциями.
   И вообще, костел (отменная геометрия пространства, отстоявшаяся аккуратность принадлежностей), куда все-таки заглянул Егор однажды с напарником, покуралесил над организмом. Правда, был подшофе. И далее, мощеная извилистость улочек, теснота ловких, отличимых домов, что наделяло их свойством жилищ, неуместные и при том нередкие Лады, систематически скачущая перпендикулярно белка и иное, упущенное из закромов, но употребленное – приятным образом возбуждали торопливые и равновеликие минуты.
   Впрочем, подлинно характерной чертой отрезка наблюдается мотивация поездок. Дело в том, что Егор ничуть материально не нуждался. Еще не грянул дефолт, вошла в приемлемую форму инфляция, народ, особенно спекулятивный, зажил. Да и не в этом дело. Реализовать себя коммерческим образом Егор считал в некотором роде постыдным, ибо никак не мог отыскать здесь созидания. Не иначе отсюда фраза «Ничто не показывает результат как деньги» повторялась им частенько как неизвестно откуда взятая привычка ерничанья над собой, – или, например, «Финансы поют романсы», втискиваемая всякий раз при упоминании о шоу-бизнесе, как констатация немалой собственной тяги к музыке и полной инертности к самоосуществлению такого рода.
   Но что же толкнуло?… Бегство от семьи, тягу к одиночеству было употреблять совсем неприлично, и, выходит, именно тогда Егор начал рисовать в себе склонность к приключению, а много позже балуясь разнообразными экстремумами, заподозрил, что данная придумка искусственно и тем самым эффектно спекала психические обстоятельства: деланье себя нестандартным состоялось в действительности его плотной основой.
   Между тем Настька (родилась все-таки девочка – Виталий пылил: а я знал, я четвертым позвонком чувствовал!) за пару лет стала отчаянно хорошеньким бутусом, и Егор пропал. Даже искать сравнение с тем наслаждением, когда она, сидя на коленях папаши, собственнически ухватывала указательный палец и, изумленно разомкнув губки, погружалась совместно с родителем, скажем, в теленовости, было преступно.
   Стал понятен Достоевский с его финтом относительно слезы ребенка. Там вообще пошли происходить непонятные вещи. Настька – года, пожалуй, в четыре – схватила воспаление легких, довольно тяжелое. В больнице дежурили Даша, ее подруги, Егор появлялся на час и дальше увиливал – квелый вид дочери в больничной палате его огорчал. Если же по какой-либо глупости дочура надувала губки и начинала горевать, пуская крупную, замечательную слезу, с Егором что-то случалось – непереносимый надрыв, колоссальная, узурпирующая боль. Настолько четкая и физическая, что выхолащивало.
   Умерла Калерия, оставила свою комнату в наследство Егору. Он напился на поминках жесточайше. Нашел клад в апартаментах Калерии, письма. Это было что-то. Такого стиля, духа, нежности Егор даже представить не мог. Впрочем, там было и что-то бредовое, связанное с какими-то неразборчивыми знаками, тяжелыми научными названиями. Впрочем, Егор знал, что старушка работала когда-то в психологической отрасли и вникать не стал. Кому были адресованы эти неотправленные эпистолы? «Друг мой», неизменное обращение. Егор заподозрил, что существо в кавычках он и есть. Словом, обратно набузгался.
   Наташка, сестра Виталия, влипла в дикий роман и по причине отъявленной мерзости соперника развалилась на куски. Брат переживал и таскался по этому поводу к Егору.
   – Думаю, она не понимает, что с ней происходит, – привычно лил воду Егор.
   – Будто сам понимаешь.
   – Разумеется: она не понимает, что с ней происходит.
   Иначе говоря, пришлось переспать.
   Другое дело, и Марина как-то нарисовалась, по телефону без предисловий предложила: «Изнасилуй меня».
   – На абажуре, разве, – поддержал тон Егор.
   – В кресле – зуб испортился, – порекомендовала бывшая.
   Как водится, при встрече аттестовала Егора подонком, но судя по его ответу: «Подонком быть не так уж дурно. Когда человек знает, что он таков, остальные приобретают приятный колер, что, вообще говоря, вполне по-христиански», – организм к Марине утихомирился. И в самом деле, дама произошла чужеватая, без настоятельных домогательств. Иной разговор, лет восемь минуло после крайнего свидания, Настька уж в школу выбралась.
   Тем не менее последуют встречи, дружески-интимные, с солидными промежутками. Брата завершат, и она уедет в Питер, замуж. Следующее путешествие с аналогичной претензией придется на Севастополь – за капитана дальнего плавания. Капитан проштрафится, разорит Марину, и потерпевшая будет плакаться Егору, а он помогать, почти ненавидя. Совсем в отдалении (с Дашей уже будет в разводе), в нашем веке возьмет гражданку на яхту, якобы готовить, однако состоятся главным образом головняки. Стоны относительно морской болезни – раз вырвет за борт, и Егор посетует в том смысле, что Нептун – экологический товарищ, не обходительность с его вотчиной может кончиться чем-либо многобальным. Лекарствуясь, Марина будет литрами глушить коньяк (пьют, например, таблетку «авиа-море» на сто граммов коньяка) и выглядеть непотребной. Наступит на морского ежа и станет долго хворать нарывами: у того иглы трубчатые, ломкие – Егор забыл предупредить, что надо непременно, купаясь на мелком месте, надевать специальные тапки. В довершении она приобретет чрезмерную парфюмированность. В сущности же, вечная константа: Ты на какой машине нынче давишь? – спрашивает Егор… Ну эта, у нее на эмблеме четыре руля нарисовано… ауди.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация