А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Стамбульский оракул" (страница 9)

   Глава 9

   Для Элеоноры и ее отца потянулись стамбульские дни, очень похожие на первый. Лепешки с медом, оливками и рассыпчатым белым сыром на завтрак, потом в Перу – сначала в экипаже Монсефа-бея до фуникулера и оттуда вверх по холму, прогулка по Пере, во время которой Монсеф-бей покупал подарки Элеоноре, а иногда и Якобу. Сначала им обоим было неловко: Элеоноре оттого, что подарки были для нее в диковинку, – никогда раньше никто не дарил ей столько, а Якобу – от нежелания доставлять любезному хозяину беспокойство, о чем он неустанно твердил. Якоб несколько раз предлагал вернуть бею деньги за подарки, но его попытки успехов не имели. Монсеф-бей упорно повторял, что покупки не доставляют ему никаких хлопот, более того, приносят удовольствие. У него не было ни своих детей, ни племянников или племянниц, и он наслаждался, тратя деньги на прелестную девочку. Иначе зачем эти деньги вообще нужны? Когда хождение по магазинам заканчивалось, они шли обедать в какой-нибудь модный ресторан на бульваре, лакомились бореком, искандер-кебабом, жаренной на решетке рыбой, кюфтой, обвалянной в дробленых фисташках, и ломкой, припудренной апельсиновой цедрой кунафой. Затем спускались в ту часть базара, где торговали тканями. Там Монсеф-бей устраивал деловые встречи для Якоба. Поздно вечером они возвращались домой и расходились по комнатам, где каждый был занят своим делом.
   Элеонора, как правило, усаживалась в кресло, которое стояло возле эркера, и читала обнаруженные в библиотеке бея «Песочные часы». Она совершенно случайно наткнулась на книгу, рассматривая полки в свой второй вечер в Стамбуле. Она как раз взбиралась по лесенке, чтобы полюбоваться внушительной коллекцией атласов, как вдруг на глаза ей попалась знакомая синяя с серебром обложка. Остаток вечера и многие-многие последующие вечера были отданы заключительным, триестским томам эпического романа. Элеонора уютно устраивалась в кресле, развернув книгу на коленях, и чувствовала, что ей нечего больше желать. Какое счастье было читать открыто, погрузиться в книгу без страха, что Руксандра, того и гляди, уставится ей через плечо. Время от времени девочка отрывалась от захватывающего чтения, чтобы выглянуть в окно: стая кружила в небе, опускаясь то на ветви деревьев, то на парапеты набережной, то на трубы пароходов, которые проплывали мимо красноватых от заходящего солнца холмов.
   Она дочитала последнюю главу за несколько дней до предполагаемого отъезда из Стамбула. Ей хотелось немедленно перечитать всю эпопею от начала до конца, но впечатление от последних глав романа еще не улеглось, и она решила отложить чтение на один день. На ужин в тот вечер господин Карум подал им тушеного ягненка с баклажанами под соусом бешамель, потом вместе с Монсефом-беем они пошли в библиотеку, где их ждали кожаные кресла и огонь, потрескивавший в камине. Библиотека находилась в темной комнате, отделанной деревянными панелями. Ее главным украшением, помимо бесчисленных томов, были старинные глобусы и навигационные инструменты. На книжных полках от пола и до потолка теснились труды по языкознанию и географии, энциклопедии, биографические словари, сборники стихов, романы. Было там и довольно много богословских трактатов. Книги были искусно переплетены в марокканскую кожу всевозможных цветов. Пока господин Карум сервировал стол, расставляя тарелки с фисташковой пахлавой и чайные чашки, формой напоминавшие тюльпан, Монсеф-бей вынул доску – он собирался сразиться с Якобом в нарды. Доска для игры, инкрустированная крошечными ромбами темного кедра, была истинным произведением искусства. Элеонора смотрела, как большие руки бея скользят по поверхности, как он расставляет агатовые и стеклянные фигурки, и пыталась уловить смысл игры: почему шашки занимают именно эти места и как они двигаются по полю?
   – Ты когда-нибудь играла? – спросил бей, заметив ее взгляд.
   Элеонора почувствовала, что краснеет:
   – Нет.
   – Хочешь, научу? Это совсем недолго.
   – Благодарю вас, – ответила Элеонора. – Но я лучше просто посмотрю, если вам это не помешает.
   Она перевела взгляд с бея на отца, который был поглощен отрезанием кончика сигары.
   – Совсем не помешает, Элли. Если чего-нибудь не поймешь, спроси.
   Хотя и Якоб, и Монсеф-бей в жизни были людьми тихими, играли они страстно, с шумом передвигали шашки по доске и яростно трясли стаканчик с костями. Время от времени они останавливались отхлебнуть чая или выпустить облако сигарного дыма, но даже эти паузы не нарушали дыхания игры, не мешали стуку костей по доске и мельканию агата и стекла. Они играли, не задумываясь о следующем ходе, выкидывали кости отточенным движением мастерового, который в тысячный раз повторяет знакомую операцию. Оба сосредоточенно молчали, пока партия не закончилась.
   – Забыл сказать, – проговорил Монсеф-бей, потряхивая кости в ладонях, – меня пригласили на прогулку по Босфору в честь семидесятипятилетия американского вице-консула. Она состоится завтра.
   Якоб стряхнул в серебряную пепельницу столбик пепла.
   – Мы с Элли найдем чем себя занять. Посмотрим Девичью башню или Румелихисар.
   – Нет, – продолжил бей, выкидывая победный дубль. – Я хотел бы, чтобы вы с Элеонорой присоединились ко мне. Я редко выбираюсь на подобные приемы, но вам может понравиться. И уверяю вас, вы только окажете мне любезность. При обычных обстоятельствах я почти наверное отказался бы от этого приглашения, но сейчас мне неплохо было бы показаться в обществе.
   Якоб подхватил игральную кость и постучал по ней кончиком ногтя.
   – Мы так благодарны вам за все, – сказал он и обернулся к Элеоноре за подтверждением своих слов. – Нам будет очень грустно расставаться со Стамбулом.
   Элеонора зажмурилась и кивнула. Конечно же, она знала, что наступит день, когда им нужно будет проститься с беем, со Стамбулом и с той жизнью, к которой она так быстро привыкла, но знать это и понимать, что час разлуки уже пришел, – совсем разные вещи. Ведь каждому известно, что настанет день, когда придется покинуть этот мир, но разве хоть кто-нибудь бывает к этому готов? Элеонора посмотрела на новые черные ботинки из лакированной кожи и стукнула каблуками:
   – Поиграй со мной, папочка!
   Не так уж ей хотелось играть, но кто знает, представится ли другая возможность сыграть на доске бея. Повисла пауза, Элеонора задумалась обо всех остальных неиспользованных возможностях, неосуществимых планах и мечтах, которые так и останутся мечтами.
   – Я сыграю, – сказал бей, – если вы не возражаете, Якоб.
   – Нет-нет, что вы. Одна партия никому не повредит. Просто… просто эти несколько недель тянулись так долго.
   – Да, конечно, – ответил бей и повернул столик, чтобы удобнее было ставить шашки для новой партии. – Ты уверена, что хорошо поняла правила?
   – Да, – сказала Элеонора, глядя на доску, – по-моему, поняла.
   Он вручил ей кости, она чуть помедлила, привыкая к ощущению холодка слоновой кости в ладонях, и выкинула единицу и двойку – хуже начала не придумаешь. Элеонора бросила взгляд на отца и склонилась над доской, раздумывая, как пойти. Потом сделала три хода влево.
   – Не хочешь переходить? – спросил бей. – Так тебя будет легко атаковать.
   Она отрицательно помотала головой.
   – Смотри, – продолжал он, показывая ей возможные ходы, – если я выкину два или четыре, я побью тебя.
   – Я уверена.
   Бей повел плечом и выкинул восемь.
   – Тогда, – сказал он и сделал последний глоток чая, – я пойду так.
   К концу первой партии Якоб вовсю храпел, что должно было бы напомнить игрокам о позднем часе, но за первой партией последовала вторая, и только тогда, когда Элеонора обыграла бея дважды, они решили, что пора спать.
   При свете масляной лампы Элеонора медленно поднималась к себе, в комнату, которую ей совсем скоро предстояло покинуть. Меньше чем через сорок восемь часов она скажет «прощай» и этому дому, и бею, и всему городу. А что потом? Путешествие по морю и беспросветная, тоскливая жизнь в Констанце. Элеонора зашла в комнату, одно окно было открыто. Подул ветер, огонь в лампе затрепетал, и Элеонора поежилась. Не успела она повернуться, чтобы закрыть дверь, как с одного из столбов, на котором покоился балдахин над кроватью, слетела птица. Это был один из ее удодов. Птица уселась на подоконник и выжидающе застыла. Элеонора поставила лампу на прикроватный столик, подошла к окну, опустилась на колени перед подоконником и положила голову на перекрещенные руки. Удод принес ей влажный вишневый бутон, едва раскрывшийся, но с уже заметными белыми лепестками. Птица не улетала, она смотрела прямо на Элеонору, и пурпурный с белым хохолок на ее голове покачивался.
   Элеонора взяла бутон и поднесла его к лицу.
   – Ну почему мы не можем остаться в Стамбуле? – сказала Элеонора вслух.
   При звуке ее голоса удод склонил голову набок, как будто прислушиваясь к словам. Элеонора смотрела на огни города, которые сверкали, как пригоршня шаловливых звезд, пойманных неводом пролива. Она вздохнула, а город погрузился в сон. Земля замедляла ход.
   – Если бы я могла остаться. Вот бы остаться в Стамбуле навсегда.
   При этих словах пернатый посетитель запрыгал по подоконнику и вылетел в окно. Развернувшись в полете, он снизился к самой воде и, нагнав стаю, скрылся в ночи.
   На следующее утро она проснулась оттого, что в комнату вошла госпожа Дамакан со стопкой полотенец в руках и с кувшином горячей воды. Хотя первое купание стало для Элеоноры некоторым потрясением, теперь она каждый раз с нетерпением ждала, когда же госпожа Дамакан наберет полную ванну горячей воды, от которой пощипывает все тело, ждала приятного запаха жасминового мыла и похрустывания согретого полотенца. Больше всего она любила заключительную часть процедуры, когда старая служанка усаживала вытертую насухо и одетую Элеонору на обитый красным бархатом стул и принималась расчесывать ей волосы, напевая какую-то татарскую песню. Мелодия переносила девочку в прошлое, словно бы она видела фрагменты почти забытого сна. Только тогда, когда последняя пуговка на платье была застегнута и можно было спускаться к завтраку, Элеонора поняла, что госпожа Дамакан, возможно, купала ее в последний раз.
   Когда Элеонора с отцом и Монсефом-беем подъехали к причалу в Бешикташе, ее стая была в сборе. После того как последний гость вице-консула взошел на борт и пароход отошел от причала, несколько удодов отделились от стаи и последовали за Элеонорой. Птицы держались на почтительном расстоянии. Монсеф-бей посмотрел на них, потом взглянул на берег в сторону своего дома, где они провели несколько последних недель. Он как будто бы собирался что-то сказать, но потом передумал.
   С Босфора дул резкий ветер, а небо было того же оттенка синего, что и изразцы, украшавшие мечеть султана Ахмеда. Элеонора взяла у отца платок и одной рукой махала портовым рабочим и матросам, суетившимся возле павильона на берегу, а другой держалась за поручень. На ней было платье цвета свежей листвы, с короткими рукавами-буф и пышной юбкой из тафты, совсем как те модели, что были выставлены в витрине магазина мадам Пуаре. Как же давно она впервые прошлась по Пере, думала Элеонора, а между тем они пробыли в Стамбуле меньше трех недель. Она так много узнала об этом городе, да и о жизни вообще, а теперь, что бы она ни говорила, как бы ни сопротивлялась, им придется возвращаться домой. Мысль о скором отъезде была невыносимой. Остаться бы в Стамбуле навсегда.
   Тем временем бей подозвал проходившего мимо официанта, взял с подноса пару бокалов и подал один Якобу.
   – Шерефе![3] – воскликнул он, поднимая бокал.
   Якоб поднял свой в ответ:
   – Шерефе!
   В тот день, по словам Монсефа-бея, на борту находились: леди Кэтрин де Берг, прусский военный атташе, художник-авангардист из Вены, который уже приобрел скромную известность, посол Франции, мадам Корвель и, разумеется, сам вице-консул. Консула не было: его вызвали утром по неотложному делу, связанному с депортационной политикой Пруссии. Элеонора прислонилась спиной к поручню и смотрела, как одетые в красное официанты с подносами, полными икры и канапе, лавируют среди одетых в смокинги и пышные платья гостей. У каждого в руке был бокал, а в каждом бокале лежал кубик льда, в котором отражалось солнце. Бей разговаривал с немолодой американкой, а Якоб только что опустошил свой бокал и подхватил крошечный волован с подноса. Он как раз отправлял его в рот, когда Элеонора заметила преподобного Джеймса Мюлера, пробиравшегося к ним через толпу.
   – Мой дорогой Коэн! Какая негаданная радость!
   Они сердечно пожали друг другу руки, потом Якоб притянул преподобного к себе и поцеловал его в лоб.
   – Монсеф-бей, – сказал он, выпустив Мюлера из объятий, – разрешите представить вам моего доброго друга и попутчика преподобного Джеймса Мюлера. Он американец, из штата Коннектикут, и ректор Робертс-колледжа.
   – Весьма польщен, – ответил бей, и они обменялись рукопожатием.
   – А это, преподобный Мюлер, мой радушный хозяин, дорогой друг и деловой партнер Монсеф Барк-бей. В Стамбуле не найдется человека лучше.
   – Монсеф Барк-бей, – вступил в разговор преподобный, – это имя повторяют все и каждый с самого моего приезда в Стамбул. Очень рад нашей встрече.
   – И я наслышан о вас, преподобный Мюлер.
   – Надеюсь, ничего дурного.
   Бей сделал глоток и усмехнулся:
   – В целом только хорошее.
   – Ну, этого уже вполне достаточно.
   – Я полагаю, вы знакомы с юной госпожой Коэн, – сказал бей, отступая на шаг, чтобы дать Элеоноре возможность вступить в разговор. – Очень смышленая молодая особа и искушенный игрок в нарды, как выяснилось вчера вечером.
   – Неужели?
   Элеонора отвела взгляд и посмотрела на носки своих светло-зеленых туфель, думая, хорошо ли они смотрятся на фоне палубы.
   – Вчера вечером она дважды разбила меня, – сказал бей. – И поражение было сокрушительным. Хотелось бы приписать ее победу удаче, но, знаете, у нас говорят, что человек ищет удачу, но удача находит человека.
   – Понимаю, – сказал преподобный, несколько возвысив голос, как он всегда делал, цитируя кого-нибудь. – Удача важна в любом деле. Закидывай крючок, и рыба клюнет там, где меньше всего этого ожидаешь.
   – Не думаю, что тут дело в удаче, – встрял в разговор Якоб. – Помните, я говорил вам на пароходе, она читает все, что попадает ей в руки?
   – Все? – переспросил преподобный Мюлер. Он перехватил Элеонорин взгляд и скривил губы в усмешке. – И какая же ваша любимая книга, госпожа Коэн?
   – Ну же, Элли, – сказал отец и положил руку ей на плечо, – скажи ему, какая твоя самая любимая книга.
   Она смотрела на них, чуть жмурясь от яркого солнца. По правде говоря, она всего-то и прочла что пару десятков книг.
   – Ну, – протянула она, – моя любимая – «Песочные часы».
   – Сколько, говорите, вам лет? – спросил преподобный, наклоняясь к ней.
   – Восемь.
   – Восемь, – повторил он. – И уже читаете романы. Да, недурно. Весьма недурно.
   Преподобный Мюлер как раз собирался развить свою мысль, когда к нему подошла энергичная молодая женщина, тронула за плечо и зашептала на ухо. На ней было удивительное оранжевое платье: спереди оно было отделано белым кружевом, а сзади собрано в огромный турнюр. Элеонора решила, что женщина похожа на какую-то редкую улитку.
   – Прошу прощения, – извинился преподобный. – Мадам Корвель напомнила мне об одном обязательстве. Я отлучусь на одну секунду.
   – Разумеется, – ответил бей. – Я как раз собирался проводить Коэнов на корму. Оттуда открывается великолепный вид. Присоединяйтесь к нам, когда освободитесь.
   – С удовольствием, – ответил преподобный Мюлер, потом повернулся к Якобу и продолжил: – Дорогой друг, нам надо обсудить с вами один вопрос. Не думайте, что я забыл тот тебризский ковер, который, по вашим словам, так подойдет к моему кабинету.
   – Да, – ответил Якоб. – Хереке. Но об этом успеется.
   – Успеется, – отозвался преподобный, и мадам Корвель увлекла его за собой.
   С кормы открывался воистину великолепный вид. Солнце чуть оттеняло яркую голубизну утреннего неба, на котором не было ни облачка. Дворец Топкапы превратился в точку на горизонте, и только купола самых высоких минаретов виднелись за холмами. С кормы берега́ Босфора казались длинной полосой густого хвойного леса, которую через каждые пару километров прерывал орнамент из деревень, причалов и пивших чай мужчин в поношенных фесках. Воздух был солоноватый, пропитанный дымом и ароматом сосен. Элеонора глубоко вздохнула, принюхалась и решила сохранить запах в памяти. Он будет напоминать ей о Стамбуле.
   Но память так же непостоянна, как и судьба.
   Они простояли на корме совсем недолго, как вдруг поднялся ветер. При первом ударе волны Элеонора схватила отца за руку, а он уцепился за поручень. Якоб хотел что-то спросить у Элеоноры, но тут его лицо исказила гримаса, как если бы он увидел призрака, щеки ввалились, он позеленел, пробормотал, что это, должно быть, морская болезнь, схватился руками за живот, бросился на нос и чуть не упал, споткнувшись о запасное весло.
   – Прости меня.
   Шаги Якоба затихли вдалеке, ветер донес звуки веселья с носовой части палубы. Элеонора сморгнула, бей открыл рот, словно собирался что-то сказать. В этот момент раздался взрыв, судно накренилось и стремительно пошло ко дну под крики ужаса, долетавшие с нижней палубы.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация