А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Стамбульский оракул" (страница 8)

   – Да, – повторила за отцом Элеонора, – спасибо, большое спасибо.
   – Пустяки, – начал отнекиваться Монсеф и замахал руками, останавливая поток благодарностей. – Какие пустяки.
   Перед въездом на Египетский базар экипаж сначала свернул в оживленный проулок, весь заставленный прилавками, а затем еще долго петлял по узким улочкам, пока наконец не остановился в грязном тупике, по обе стороны которого располагались лавки золотых дел мастеров. Они вышли из экипажа и прошли мимо стариков, коротавших дни за чашкой чая и партией в нарды или просто перебиравших четки. В самом конце тупика виднелась обшарпанная зеленая дверь, которая вела в лавку влиятельнейшего стамбульского торговца коврами, сирийца по имени Хаки Бекир. Элеонора слышала от отца о Хаки Бекире и его коллекции ковров. Но одно дело – услышать, а вот увидеть все своими глазами! Лавка освещалась единственной газовой лампой и солнечным светом, который с трудом проникал внутрь сквозь грязные окна. Комната походила на пещеру, всю ее – от пола до потолка – загромождали ковры. Должно быть, только в ней хранилось не меньше тысячи ковров. А сколько же еще скрывалось во многочисленных подвалах, с которыми сообщалась лавка!
   – Монсеф-бей.
   Из-за сложенных штабелями ковров появился полный человек с оспинами на лице, он был одет в белейшую рубаху и зеленую феску. Это был Хаки Бекир. Он раскрыл объятия и бросился навстречу гостям.
   – Господин Коэн, – произнес бей, покашливая в кулак, – позвольте представить вам моего друга и делового партнера, высокочтимого Хаки-Абдель-Азиза-Ибрагима Бекира.
   Хаки Бекир закивал, подошел поближе и принялся трясти руку Якоба. Потом указал на скамью, которая шла вдоль стены лавки, сцепил пальцы в замок и перебросился парой слов с беем. Хаки Бекир говорил только по-арабски, так что Монсефу-бею пришлось переводить.
   – Если вы не против, – сказал он, – Хаки Бекир хотел бы взглянуть на ваши ковры.
   – Разумеется.
   Могло показаться, что Якоб безучастно смотрел, как посыльный отпирал сундуки и один за другим вытаскивал ковры, хотя его палец, который поглаживал кончики усов, выдавал нетерпение. Пока они пили из крошечных чашек сладкий чай, ковры вынули и разложили двумя стопками у ног Хаки Бекира. Торговец причмокивал, поглаживал себя по щекам и не отводил глаз от ковров, которые расстилались перед ним. Потом он прочистил горло, указал на разноцветный ворох слева от себя и что-то сказал бею. Бей, явно опешив, начал задавать какие-то вопросы, но Хаки Бекир покачал головой и повторил те же три слова, после чего подул себе на нос, словно бы пытаясь отогнать назойливого комара.
   – Хаки Бекир говорит, что ваши ковры прекрасны, – начал Монсеф. – Но на этот раз он возьмет только те, что лежат по левую руку. Его цена – пятьсот за все.
   Элеонора наблюдала за отцом. Пятьсот фунтов – большие деньги, но по выражению его лица она поняла, что стоят ковры гораздо дороже. В то же время она была почти уверена, что Якоб согласится. Хаки Бекир был не из тех, с кем можно шутить. Он уже дважды прикрикнул на мальчишку-посыльного и даже замахнулся, но вспомнил, что он здесь не один. Как раз тогда, когда Элеонора задела носком туфли бахрому на ковре, Якоб поднялся со своего места и прошел в центр комнаты. Он не смотрел на Хаки Бекира, вместо этого он вопросительно взглянул на ковры и начал нежно перекладывать их один за другим. В отличие от Хаки Бекира, который уделил каждому не более десяти–пятнадцати секунд, Якоб не торопился, отгибал углы и внимательно рассматривал работу. Когда он закончил изучать отобранные Бекиром образцы и распрямился, его губы были плотно сжаты. Продавец и покупатель застыли, не отводя глаз друг от друга, потом Якоб заговорил:
   – Моя цена – девятьсот.
   Бей начал переводить, но его прервали на полуслове. Хаки Бекир обиженно всхрапнул, как будто не верил своим ушам, и повторил свое предложение. Подумал немного и накинул еще сотню. Больше он не даст.
   – Восемьсот, – сказал Якоб.
   Когда бей перевел контрпредложение, Хаки Бекир прикусил нижнюю губу и что-то пробормотал себе под нос. Монсеф вздрогнул.
   – Что он сказал? – спросил Якоб.
   – Ничего, – ответил бей. – Он говорил сам с собой.
   Так они торговались около часа, Хаки Бекир кричал и махал руками, Якоб настаивал на восьмистах фунтах.
   – Это справедливо, ковры того стоят, – повторял он снова и снова, а Хаки Бекир мало-помалу все-таки поднимал цену.
   Лицо сирийца покраснело, он хрипел так, что можно было подумать, его сейчас хватит удар; они дошли до очередного непреодолимого рубежа, и тут Якоб сдался:
   – Семьсот пятьдесят.
   При этих словах Хаки Бекир выскочил из угла и затряс руку Якоба, попутно отдавая приказания посыльному. Не успели они опомниться, как ковры уже упаковали, деньги тут же были отсчитаны, и все направились к выходу.
   Уже в экипаже по дороге домой после того, как бей наотрез отказался принять деньги за наряды Элеоноры, Якоб спросил, что пробормотал Хаки Бекир.
   – Лучше вам не знать, – ответил Монсеф.
   Якоб подумал, кивнул и посмотрел на Элеонору.
   – Вы правы, – согласился он. – Лучше нам не знать.

   Глава 8

   Сплетение пурпурных, золотых и зеленых кругов на потолке зала для аудиенций всегда напоминало султану павлиний хвост, который птица распустила в ярких лучах солнца. По дворцовым меркам помещение было невелико, не больше, чем комната главного лекаря или малая кухня, но влияние этого зала на жизнь империи было гораздо значительнее его скромных размеров. Именно здесь султан выслушивал новости, жалобы и просьбы, которые стекались к нему со всех концов государства. Его величество Абдул-Гамид II сидел на диване, по обе стороны которого стояли два глухонемых стража. Султан скрестил ноги и внимательно слушал доклад новопазарского санджакбея. Вести были недобрые. Толпа местных землевладельцев напала на сборщика налогов и вздернула его на городской площади. Санджакбею требовалась помощь – батальон или два восстановили бы порядок.
   Конечно, Абдул-Гамид не собирался посылать войска в такую даль, да и случай был не слишком ясный, но санджакбей проделал большой путь от самого Нового Пазара лишь для того, чтобы лично попросить о помощи, – безусловно, его следовало выслушать. Санджакбей, армейский офицер в прошлом, излагал свои доводы в пользу немедленного военного вмешательства уже довольно долго. От возмущения он брызгал слюной, так что время от времени вынужден был прерываться и утирать рот, и почесывал затылок. До того как получить назначение в Новопазарский санджак, бей тридцать лет прослужил в Третьей армии, где прославился в основном свирепостью. Ходили слухи, что однажды он приказал вырезать целый болгарский город за то, что жители отказывались пускать его отряд на постой. Абдул-Гамид находил, что такая жестокость была излишней, но генерал Сипах-оглу особенно рекомендовал бея на пост в Новопазарский санджак, и великий визирь поддержал эту кандидатуру. Печально, что санджакбей оказался бездарным наместником, не смог самостоятельно справиться с таким простым делом. Следовало признать, что и на этот раз советники подвели его, надо было действовать по своему разумению.
   Абдул-Гамид облокотился о диван и посмотрел на рукав кафтана, потом пропустил шелковую ткань между пальцами и потер, чтобы почувствовать переплетение нитей. У них с Джамалудином-пашой было столько важных дел, а вместо этого приходилось слушать бея, который все сильнее раздражал его. А ведь в это время шла война между сербами и болгарами, Пруссия в массовом порядке высылала евреев и поляков. Ну почему нужно докладывать о нападении на сборщика податей непременно самому султану? Вот что тревожит, так это греческая сепаратистская ячейка, которую Джамалудин-паша раскрыл в Салониках. Или нарастающее недовольство конституционалистов, которые требуют распустить парламент. Пока санджакбей говорил, султан обратился мыслями к событиям прошлого года и по привычке задумался о конгрессе, собравшем представителей Великих Держав в Берлине. По личному совету Бисмарка он послал самых опытных дипломатов в помощь Саддулаху-бею, но они оказались лишь пешками в большой игре: все, что от них требовалось, – усилить позиции Пруссии. Пока Великие Державы делили Европу, его эмиссары попивали аквавит со шведами и норвежцами. И это посланники когда-то великой Османской империи, зе́мли которой граничили с Веной на западе и Персидским заливом на востоке, – империи, с чьим мнением считались, чьего гнева страшились! Теперь же их повсеместно посчитают нацией рыбаков и пьяниц.
   – Как вам известно, – заговорил Джамалудин-паша, прерывая монотонные жалобы санджакбея, – мы действительно посылали войска в Левант и Боснию в подобных случаях. Но вы должны признать, что прибегать к поддержке армии постоянно невозможно.
   – Разумеется.
   – Живи мы в совершенном мире, – продолжал великий визирь, расправляя пальцами кончики усов, – мы смогли бы поддержать каждого наместника, помочь всякому, кто нуждается в нашей поддержке, но, к сожалению, наш мир несовершенен.
   – К сожалению.
   Джамалудин-паша помедлил и сделал пометку в записной книжке:
   – Не сочтите наше бездействие знаком пренебрежения, уважаемый бей.
   – Ни в коем случае.
   – Недавние события в Новом Пазаре и это последнее происшествие тревожат нас. При других обстоятельствах мы бы незамедлительно выслали войска. Однако сейчас это невозможно.
   – Да, конечно, – ответил санджакбей, – благодарю вас за позволение изложить мою просьбу, паша.
   – Не за что.
   – Благодарю вас, ваше величество, – продолжал санджакбей, отвешивая глубокий поклон султану, – за ту честь, которую вы оказали мне, удостоив личной встречи.
   – Мы всегда с вниманием прислушиваемся к нуждам наших подданных. Особенно тех, кто приезжает из отдаленных провинций.
   – Да, ваше величество. Позвольте уверить вас в том, что спокойствие в Новом Пазаре будет незамедлительно восстановлено.
   – Я уверен, что так и будет, бей, – сказал султан. – Сожалею, что не могу уделить вам больше времени.
   С этими словами один из стражников проводил новопазарского санджакбея из зала. Когда дверь за ним закрылась, султан устроился поудобнее на диване, потом повернулся к великому визирю и сказал:
   – Есть еще что-нибудь?
   – Получено письмо от фон Сименса.
   Абдул-Гамид вздохнул и прикрыл глаза. Лично участвовать в переговорах с банкирами и промышленниками было ниже его достоинства, но без их поддержки Багдадскую железную дорогу не построишь.
   – Что вы намерены ему ответить?
   – Я считаю, нужно пригласить его во дворец. Вы переговорите с ним, затронете лишь общие вопросы, а деталями займутся главы казначейства и Совет оттоманского долга.
   Султан пробежал кончиками пальцев по краю подушки.
   – Без них не обойтись? Без Совета?
   – Думаю, нет.
   Абдул-Гамид сжал губы и кивнул. Существование Совета оттоманского долга нарушало его суверенные права, но ничего нельзя было сделать. Империя погрязла в долгах, Совет был создан по требованию кредиторов. Другого выхода не было.
   – Облегчить транспортное сообщение, – поспешил добавить Джамалудин-паша, – необходимо, чтобы оживить экономику провинций.
   – Я знаком с аргументами в пользу строительства железной дороги! – резко оборвал его султан. – Мне также известно, как Берлин заинтересован в том, чтобы Багдад и Стамбул связала железнодорожная ветка. И ваши пропрусские настроения для меня тоже не тайна. Попрошу вас, паша, не прерывать мои мысли.
   – Прошу прощения, ваше величество.
   – Вышлите ему приглашение. Немедленно.
   – Тотчас же распоряжусь, ваше величество.
   Хотя султан понимал, что с визирями можно не церемониться, от этого разговора ему стало как-то не по себе: он почувствовал непреодолимое желание выйти на свежий воздух. Он кивнул страже, выскользнул из залы через заднюю дверь, зашел за новым полевым биноклем в библиотеку и направился в Тюльпанный сад. Утро было на диво ясное, яркое солнце согревало землю, как верный возлюбленный, но его тепла было пока недостаточно – тюльпаны еще не зацвели. Холодный воздух щекотал его лицо, пока он шел мимо спящих до поры цветов к Багдадскому павильону и дальше – к Слоновьему саду. Управление государством не терпит суеты. Правитель не должен сам биться в каждом сражении и входить в подробности каждой сделки, каждого договора, иначе он никогда не сможет сосредоточиться на главном – принять решение, которое определит судьбу империи. Но великий визирь этого так и не понял.
   Абдул-Гамид помедлил, расправляя кафтан, потом присел на скамью в любимом уголке сада – под сенью вишневых деревьев. Наблюдение за птицами в это время года было, пожалуй, не слишком многообещающим занятием, хотя кто знает. Он раскрыл выстланный синим шелком футляр, вынул бинокль и навел на пролив. Новый бинокль, который изготовил по его специальному заказу сам Эмиль Буш, был просто чудом оптики, но смотреть пока было не на что. Несколько чаек парили над зубцами приземистой Галатской башни, белохвостый орел сидел на минарете мечети Али-паши. Султан собирался уже убрать бинокль, как вдруг его глазам предстало нечто необыкновенное: стая птиц, походивших на удодов с необычайно ярким, пурпурным с белым оперением, кружила над неким особняком где-то в Бешикташе. Несколько минут он наблюдал за ними, недоумевая, что же так привлекло стаю. Дом был самый обычный, разве что фасад выкрашен ярко-желтой и белой краской, никакая другая причина не приходила ему на ум.
   Султан убрал бинокль и, к немалому удивлению, заметил пару пурпурных с белым удодов на ветке прямо у себя над головой. Птицы переговаривались между собой, поклевывая редкие белые бутоны, – последние несколько дней были обманчиво теплыми, и цветы начали распускаться, не дожидаясь весны. Абдул-Гамид смотрел, как птицы перепархивают с ветки на ветку. Удоды всегда ему нравились, с тех самых пор, когда он наблюдал за ними еще юным наследником. Они держались важно, с достоинством, как суверенные государи в кругу вассалов. В то же самое время мало кто из птичьего племени мог сравниться умом с удодами. Пусть они, так же как и другие птицы, купаются в пыли и строят гнезда из собственных испражнений. Но ведь именно удод, припомнил султан, принес царю Соломону слова царицы Савской, да-да, и у Фарида-ад-дина Аттара сказано, что именно удоды убедили других птиц отправиться на поиски великого Симурга. Абдул-Гамид был не слишком силен в латинских названиях, но это он помнил: Upupa Epops.
   Он произнес название вслух, и в это самое время меньшая из двух птиц перепрыгнула на ветку как раз над его головой. Они обменялись долгими взглядами, удод порхнул вниз и сел рядом с ним на скамейку. Склонив голову, как будто в ожидании или пытаясь о чем-то попросить, птица запрыгала к нему. Не вполне уверенный в том, чего хочет от него птица, султан сорвал с ветки бутон и протянул ей. Удод подобрался поближе, взял бутон в клюв, как будто только этого и ждал, и полетел через пролив.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация