А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Стамбульский оракул" (страница 2)

   Глава 2

   Властитель дома Османов, султан султанов, хан ханов, предводитель правоверных и наследник пророка Владыки Вселенной, защитник святых городов Мекки, Медины и Иерусалима, его величество Абдул-Гамид II задумчиво смотрел на сине-зеленое море мозаичных плиток на потолке, пока цирюльник намыливал ему щеки. В соседней комнате кто-то перебирал струны у́да, через открытую дверь доносились томные голоса наложниц. В клетке заливался бюльбюль, жаркое солнце проникало в комнату сквозь узорчатое окно и густыми пятнами ложилось у ног султана. Абдул-Гамид прикрыл глаза, вдохнул мыльный запах жасмина и прислушался к звуку скользящего по его шее лезвия.
   Этот цирюльник брил Абдул-Гамида каждое утро вот уже тридцать лет, с тех пор как первые признаки мужественности показались на августейших щеках. До того он в течение семи лет служил при дворе отца Абдул-Гамида. Цирюльник был стар, однако его рука оставалась тверда, словно рука каллиграфа, но все же, несмотря на долгие годы практики, к каждому утреннему бритью он подходил так, словно это было главным делом всей его жизни. Такой подход Абдул-Гамид ценил: живя в водовороте дворцовых интриг и заговоров, хочется доверять человеку, водящему бритвой по твоему горлу. Покушения на царствующую особу не были новостью при султанском дворе. Трое дальних родственников Абдул-Гамида – Мурад II, Мустафа Челеби и Ибрагим I были убиты слугами, чья верность вроде бы не вызывала сомнений: Мурад – поваром, Мустафа Челеби – телохранителем, Ибрагим – цирюльником.
   Абдул-Гамид открыл глаза и посмотрел, как брадобрей правит бритву о полоску кожи. Затем он опять прикрыл глаза, поглубже уселся в кресле и позволил еле различимым, словно шепот моря, звукам уда ласкать свой слух. Столько грусти было в этом мотиве, столько лет горя… Не у Аль-Фараби ли читал он о том, что своим изобретением уд и в особенности выгнутая дека инструмента обязаны повешенному? Чье именно тело раскачивалось на рожковом дереве? Абдул-Гамид вспомнить не мог. Ламех, дитя Мафусаила? Или кто-то из сыновей Ноя? В любом случае жизнь древнему инструменту дало горе.
   Султан задумался, но вдруг почувствовал чье-то присутствие.
   – Ваше величество?
   Это был великий визирь Джамалудин-паша, красный от усердия, на усах поблескивают брызги слюны.
   – Ваше величество, – повторил он, утирая лицо, – простите, что прерываю ваш туалет, но у меня тревожные вести.
   – Слушаю вас, паша, – ответил султан и знаком велел цирюльнику продолжать. – Государственные новости не терпят отлагательств.
   – Ваше величество, русские заняли Плевну три дня назад. Осман-паша с остатками войска отступил к Габрово.
   Новость была неприятной. Не неожиданной, но чрезвычайно тревожной. Султан вздохнул, искоса глядя на визиря, в то время как цирюльник выщипывал ему волоски под скулой. Плевна стала еще одним звеном в длинной цепи военных неудач. Скорее всего, это означает конец войны, очередную конференцию Великих Держав, новые предлоги для дробления Османской империи. Его не так заботила утрата контроля над Болгарией и Румынией. Пропади они пропадом вместе с Грецией и Балканами. Нет, не потеря земель мучила его, а позор. Ретивые соглядатаи, подосланные Великими Державами, рыскали вокруг дворца, словно волки. Болгария и Румыния занимали бы его мысли куда как меньше, не знай он, что этим не кончится. Русским нужен Карс, французы уже давно жаждут захватить Левант, а греки не успокоятся, пока не наложат свои грязные лапы на Стамбул.
   – Осман-паша считает, что следует отойти к Адрианополю, но он ждет вашего распоряжения.
   Султан посмотрел на визиря: приземистый и краснолицый Джамалудин-паша был обладателем внушительного носа, по обе стороны которого зияли темные провалы глаз, как будто мальчишка второпях поставил две чернильные кляксы, и тонких усов, делавших нос еще более заметным.
   – А что считаете вы?
   – На этот раз я согласен с Османом-пашой. Адрианополь – лучшее место для обороны нашей столицы, если в этом возникнет надобность. Боюсь, она может возникнуть.
   – Таково ваше мнение?
   – Да, именно, ваше величество. Другого выхода я не вижу.
   В этом была главная беда Джамалудина-паши. Хотя он и превосходил своего предшественника, прежнего великого визиря, как в изворотливости, так и в преданности, течение событий слишком затягивало его – он чересчур заботился о своем месте в истории. В каждом заговоре ему виделось рождение революции, в каждом шпионе мерещился заговорщик, каждая война грозила утратой власти. При всем своем уме Джамалудин был не способен смотреть в будущее, сделать шаг назад и беспристрастно проанализировать ситуацию. Но на этот раз он оказался прав. Обеспечить оборону Стамбула было важнее всего.
   – Хорошо, – сказал Абдул-Гамид. – Осман-паша может отвести войска к Адрианополю или на любую другую позицию, которая кажется ему подходящей. А теперь, Джамалудин-паша, какие еще вести?
   Великий визирь поправил тюрбан, заглянул в черную книжечку, которую обычно носил в нагрудном кармане, и принялся перечислять события прошедшего дня:
   – Мы продолжаем расследовать обстоятельства офицерского бунта. Новый ректор Робертс-колледжа прибыл в Стамбул два дня назад. Из Новопазарского санджака доносят: там накалились отношения между общинами.
   Абдул-Гамид почувствовал, как лезвие защекотало верхнюю губу, и заморгал, чтобы не чихнуть.
   – Расскажите мне об этом новом ректоре.
   – Как вы велели, ваше величество, мы старались не досаждать ему и не возбуждать никаких подозрений. Поэтому расследование было не таким тщательным, как полагалось бы. Однако кое-что удалось узнать. Он родился и получил образование в штате, который называется Коннектикут, по окончании учебы получил место в американском университете в Бейруте, где и служил последние семь лет, и, перед тем как покинуть это место, был назначен заместителем декана по воспитательной работе.
   Великий визирь помедлил, чтобы свериться с записями.
   – Ходят слухи, – продолжал он, – правда совершенно ничем не подкрепленные… Кое-кто из близких нам людей утверждает, что он американский шпион, другие говорят, что он мужеложец.
   – Одно другому не мешает.
   – Нет, мой господин. Не мешает.
   – Хотя для человека его профессии и то и другое довольно странно.
   – Да, ваше величество. Мадам Корвель, наш друг из американского консульства, клянется, что встречала ректора раньше, когда жила в Нью-Йорке; тогда он носил совершенно другое имя. Но она не может припомнить ни этого имени, ни обстоятельств их знакомства.
   – Продолжайте наблюдать за ним, – сказал султан. – И сообщайте, если откроется что-нибудь интересное.
   – Слушаюсь, ваше величество.
   Пока цирюльник взбивал новую порцию пены, Абдул-Гамид откинулся назад и скрестил ноги перед собой. Он увидел, что забыл снять ночные туфли. Входить в домашних туфлях в эту часть дворца считалось нарушением этикета, но даже если великий визирь и заметил, то промолчал.
   – Прежде чем удалиться, ваше величество, хочу сообщить еще одно известие, которое может вас заинтересовать.
   – Говорите, паша.
   – Выяснилось, что Монсеф Барк-бей организовал новое тайное общество. Вы, должно быть, помните этого человека. Это тот самый Монсеф-бей, который так настойчиво требовал принятия конституции при вашем предшественнике.
   – Монсеф-бей, – задумчиво проговорил султан. – Я помню это имя. Мне казалось, ему был предложен какой-то пост в Диярбакыре.
   – Это так, господин. Возможно, вам также небезызвестно, что в последний момент его перевели в Констанцу.
   – А ведь там сейчас русские.
   – Именно так. К сожалению, Монсеф-бей вышел в отставку в прошлом году и вернулся в Стамбул.
   Наблюдая за тем, как солнечный луч рисует желтовато-красные узоры на веках, Абдул-Гамид неопределенно кивнул и вздохнул:
   – Что известно об этом новом обществе? Оно представляет угрозу? Или это еще один литературно-теософский кружок?
   – Трудно сказать, ваше величество.
   – Тогда подождем развития событий.
   – Очень хорошо, мой господин. Простите, что потревожил вас во время бритья.
   – Вы можете идти, визирь.
   Однако, прежде чем удалиться, Джамалудин-паша поделился еще одной вестью, на сей раз понизив голос до почтительного шепота: валиде-султан, мать великого султана, все утро разыскивает повелителя. По-видимому, она чем-то сильно расстроена. Абдул-Гамид провел по гладкому после бритья подбородку, поблагодарил визиря и за эту новость и резко поднялся – стоило поискать более спокойного уголка. Не то чтобы он избегал встреч с матерью. Ему просто хотелось в одиночестве обдумать падение Плевны и возможные последствия этого события. Через боковую дверь дворцовых бань султан вышел в сад гарема, прошел вдоль стены темницы, миновал северные конюшни и оказался в Слоновьем саду – происхождение этого названия было для него загадкой.
   Он направлялся в северную часть сада, к уединенной купе абрикосовых и вишневых деревьев, куда часто уходил поразмышлять. Около двух веков назад их посадили по велению султана Ахмеда II, с тех пор деревья разрослись и стали излюбленным местом для белок и птиц. Абдул-Гамид открыл этот почти забытый людьми уголок много лет назад, еще юношей, во дни правления своего отца. Теперь он и сам был султаном, а его слово – законом на землях от Салоник до Басры, но, как и прежде, он часто выскальзывал сюда из дворца почитать и понаблюдать за птицами, которых в сад манила вода.
   Султан думал о том, к чему приведет падение Плевны. В попытке защитить глаза от солнца он поднес ладонь, сложенную козырьком, ко лбу и посмотрел на сияющую гладь Босфора – не кружат ли над проливом аисты или хоть буревестники. Абдул-Гамид проводил взглядом стаю стрижей, которая направлялась от Галатской башни к новому вокзалу в Кадикое. Кроме стрижей, ничего достойного внимания султан не увидел: обычные птицы – чайки, бакланы, ласточки.
   – Вот вы где.
   Он мог бы и не оборачиваться – голос матери не спутаешь ни с чем. Но он обернулся, поцеловал ей руку и подвинулся, освобождая место на скамье. Хотя она намеренно нарушила его уединение и, как всегда, пренебрегла полным титулом, мать всегда остается матерью.
   – Доброе утро, матушка. День сегодня чудесный.
   – Да, – ответила она, так и не присев. – И мне искренне жаль, что я мешаю вам любоваться им.
   – Прошу вас, матушка, сядьте. Вы нисколько не помешали.
   – Ваше величество, – продолжала она, – у меня к вам совсем небольшое дело. После чего я тотчас же уйду.
   Несмотря на годы, она все еще была хороша собой. Конечно, фигура уже не та, на лице появились неизбежные морщины – спутницы жизненного опыта, но султан видел следы былой красоты, которая когда-то так неудержимо влекла к ней его отца.
   – Как вам известно, – начала она, сцепив руки за спиной, – на следующей неделе во дворце состоится прием в честь французского посла и его супруги.
   Абдул-Гамид нахмурился. Французский посол был крайне заносчив и нимало не заботился хоть как-то скрывать свои истинные цели. Его жена ничуть не лучше: толстая глупая квочка, которая посвятила жизнь светским приемам и мелким склокам.
   – Я знаю, вы не слишком его жалуете. Но этот прием и так откладывался непростительно долго. А нам необходима любая поддержка, если мы собираемся противостоять русским.
   – Да, – сказал султан. – Безусловно.
   Из слов матери было пока неясно, получила ли она известие о поражении Османа-паши под Плевной. Если она еще не знала об этом, он не станет ей говорить.
   – Как вы, возможно, помните, – продолжала она, – посол очень любит белужью икру. Он неоднократно упоминал об этом в письмах ко мне и великому визирю.
   – Да, припоминаю. Он как-то намекал. Я уверен, что вы позаботитесь, чтобы ее подали к столу.
   – Она уже включена в меню, ваше величество. К сожалению, сегодня утром Муса-бей доложил, что запасы белужьей икры у нас иссякли. Он отдал распоряжение привезти новую партию, но из-за военных действий ее вряд ли доставят вовремя.
   – Это большое несчастье, матушка.
   Вражда между киларджи-баши[1] Мусой-беем и валиде-султан не затихала с тех пор, как Абдул-Гамид был еще ребенком. По сравнению с другими дворцовыми войнами эта была вполне безобидной: противники стремились скорее измотать друг друга постоянными придирками, чем нанести существенный урон. В последнее время Абдул-Гамид начал даже подозревать, что корни отвращения, которое его мать питала к евреям, уходили в ее многолетние битвы с Муса-беем, хотя могло быть и наоборот.
   – Есть десять банок стерляжьей, – сказала она.
   – Стерляжья вполне подойдет.
   – Да, если ничего другого не остается, – продолжила валиде-султан. – Конечно, на фоне худших горестей это не так и страшно. Однако, памятуя о том, что посол выказывал любовь именно к белужьей икре и также о том, что в ближайшем будущем нам может понадобиться поддержка французского правительства, я считаю, что мне следует наведаться в ваши личные кладовые: не отыщется ли там несколько банок? Но Муса-бей отказывает мне в праве доступа. Говорит, это невозможно без личного распоряжения вашего величества.
   Султан водил кончиками пальцев по деревянной поверхности скамьи. Ну почему необходимо обращаться к нему по таким пустякам? Неужели ему, султану Османской империи, есть дело до нескольких банок икры? Его внимания требовали более серьезные вопросы: война, мир и международная дипломатия.
   – Я распоряжусь, – сказал султан, сдерживая раздражение. – Лично.
   – Ваше величество, еще…
   – Что еще, матушка?
   – Ваши комнатные туфли. – Она не отводила глаз от его ног. – Вы совсем промочили их, гуляя по саду. Если пожелаете, я тотчас же принесу другую пару либо иную обувь.
   – Благодарю вас, матушка, ничего не надо.
   – Хорошо.
   Она поклонилась и пошла прочь.
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация