А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Стамбульский оракул" (страница 10)

   Глава 10

   Утро будто бы затерялось в гусином пухе и тенях. Осторожные шаги и шепот, бакланы как заведенные носятся над водой, их клекот смешивается с громкими криками лепешечника. Некоторое время спустя одинокие крики растворились в городском шуме, стуке колес по мостовой, крике торговцев рыбой, призывах муэдзинов, заунывном вое бродячих собак – привычных контрапунктах стамбульского многоголосья, смысл которого в одном: жизнь продолжается. Что бы ни случилось.
   Когда звуки нового утра проникли в комнату, Элеонора лежала под грудой одеял, свернувшись, как сухой чайный лист, и прерывисто дышала в своем беспокойном сне. Стук в дверь вырвал ее из мира дремоты, хотя все, на что она была пока способна, – понять, что ей не хочется возвращаться к реальности. Послышалось шарканье комнатных туфель, звякнула ложка, госпожа Дамакан положила худую шершавую ладонь на Элеонорин затылок. Тепло этой чужой руки заставило ее вздрогнуть.
   – Завтрак на столике у кровати, – тихонько окликнула ее госпожа Дамакан и, шаркая, вышла из комнаты.
   Элеонора подождала, пока не закроется дверь, и только потом перевернулась на спину. С накрытого крышкой подноса доносился запах сваренных вкрутую яиц и лепешек, но она совсем не хотела есть. Девочка с головой накрылась одеялом, зажмурила глаза и свернулась клубком. В висках стучало, подкатывала тошнота. Она окончательно проснулась, но воспоминания о предыдущей ночи были пока довольно смутными, как будто караван то появлялся на горизонте, то скрывался из виду за огромным песчаным барханом. Сначала холодная вода, потом укус медузы за лодыжку, бей протягивает к ней руки, а потом она понимает, что отца больше нет.
   Элеонора поперхнулась, желудок скрутило. Тогда она выдохнула из легких весь воздух, а потом набрала его снова. Жизнь раскололась пополам. То, что бывает только с незнакомыми людьми, соседями, героями романов или горемыками из газетной хроники, случилось с ней. Она прижала подушку к животу и невидящим взглядом уставилась на белый кружевной полог над кроватью. Отец мертв, он лежит на дне Босфора или на берегу, с другими погибшими, а может, его только что опустили в могилу, или… или… Одно было несомненно: он мертв. Она вновь и вновь возвращалась к этой мысли, пыталась посмотреть с разных точек зрения, но это было все равно что смотреть на солнце: глаза устают и ничего уже не разглядишь.
   Все утро в голове Элеоноры роились невысказанные, страшные, как черные вороны, вопросы. Что делал тот удод на подоконнике? Как это связано с ее желанием остаться в Стамбуле? А что, если смерть отца и всех остальных – не несчастный случай? А вдруг это все из-за нее, из-за глупого ребяческого желания остаться? Элеонора вздрогнула и накрыла голову подушкой. Она хотела заснуть и не просыпаться, пока жизнь не вернется в обычную колею. Или хотя бы избавиться от всех этих вопросов. Но человек предполагает, а Бог располагает. Приговор судьбы свершился, и черный вихрь, зародившийся в яви, теперь трепал ее и во сне.
   Позже, а может быть, это был уже следующий день, бей постучал в Элеонорину дверь и позвал ее по имени. Она не ответила, хотя бодрствовала. Ей не очень-то хотелось разговаривать. Ей вообще ничего не хотелось, разве что оставаться в постели, да и то за неимением лучшего. Бей дважды постучал и позвал ее, прежде чем войти. На нем был все тот же синий свежеотглаженный костюм и галстук, но лицо осунулось, и глаза запали. Сначала он не заметил Элеонору, которая зарылась в одеяла и подушки, как испуганная лисица в нору, но потом их глаза встретились. Оба замерли, глядя друг на друга, потом бей прикрыл за собой дверь и опустился на красный бархатный стул у кровати:
   – Я пробовал связаться с твоей тетей Руксандрой.
   Элеонора оторвала голову от подушки, чтобы лучше слышать, что он ей говорит.
   – Не знаю, помнишь ли ты, – заговорил он, сжимая руки у самого рта, – о том, что случилось вчера.
   Она кивком подтвердила, что все помнит и знает, и почувствовала, что ее губы дрожат.
   – Власти еще ищут уцелевших, – продолжал он, кладя руку на спинку кровати, – хотя надежды почти никакой.
   В комнате повисла тишина, бей встал и подошел к окну, тому самому, у которого Элеонора произнесла вслух роковые слова. Он посмотрел на суетившихся на берегу людей, потом извлек из жилетного кармана часы и несколько раз в задумчивости открыл и закрыл крышку.
   – Я попытался связаться с твоей тетей, – повторил он, разглаживая кончики усов. – К сожалению, ответа еще нет.
   Бей пересек комнату и опять сел на стул рядом с кроватью.
   – Я не сомневаюсь, что она ответит мне в ближайшие дни, – продолжал он, – а покамест ты желанная гостья в этом доме.
   Элеонора кивнула. Она подумала, что надо бы что-то сказать, что так полагается делать, но сама мысль, что нужно что-то произносить, была ей нестерпима.
   – У тебя есть кто-нибудь еще, кому можно было бы написать?
   Элеонора застыла и почувствовала, как слезы наполняют глаза. У нее больше никого не было. Она сирота, одна на всем белом свете, не считая Руксандры. Рыдания наконец прорвались наружу, и Элеонора уткнулась лицом в подушку. Когда она подняла голову, бея в комнате уже не было.
   Элеонора провела в постели почти целую неделю, то забываясь целительным сном, то просыпаясь в холодном поту от страшных ночных видений. Дважды в день госпожа Дамакан приносила поднос с едой, которая оставалась почти нетронутой, Элеонора съедала разве что ломтик сыра или кусочек вареного яйца. Она расставалась с успокоительным теплом одеял и подушек только для того, чтобы облегчиться и умыть лицо. Почти все остальное время она спала, потому что сон уносил печаль. И молчала. После того, что случилось с Якобом, она еще не произнесла ни слова. Молчание становилось привычным, спасительным плащом-невидимкой. Мир за пределами спальни превратился в размытое пятно. Она не знала, здесь ли птицы или нет, и ей было все равно. Краем глаза она улавливала вспышки пурпура за окном, хотя кто знает, может, это ей только снилось?
   Однажды утром, через неделю после гибели Якоба, госпожа Дамакан вошла в комнату Элеоноры с полотенцем вместо подноса. Так как за эти дни Элеонора убедилась в том, что идти по пути наименьшего сопротивления легче всего, она соглашалась со всем, что ей предлагали, поэтому она позволила служанке увлечь себя в купальню, раздеть и отмыть вялое, почти безжизненное тело. После купания госпожа Дамакан оставила Элеонору одну перед зеркалом. На ней было то же синее бархатное платье, в котором она провела свой первый вечер в Стамбуле. Она чувствовала себя слабой, как после болезни, чистой и совершенно опустошенной, без сил и надежд. Она подошла к окну, открыла его впервые за неделю, вдохнула первые запахи весны и вспомнила то место из второго тома «Песочных часов», где описывалось состояние госпожи Холверт после гибели ее любимых родителей: «Первые бутоны раскрывались без сожалений о прошлом, каждый лепесток острыми кинжалами пронзал все ее существо, вспарывал вены, как жнец, острым серпом срезающий колосья. А она думала, что раны уже затянулись. Но такое уж время весна. Как бы ни хотели мы остановить ее бег, помешать движению, жизнь побеждает. И это ее торжество оскорбляет и память о смерти, и память, и самую смерть».
   Элеонора глубоко вдохнула, перед тем как закрыть окно, и почувствовала, как колючий воздух наполняет легкие. Потом она вышла из комнаты и спустилась в столовую. Бей как раз заканчивал завтрак. Она стояла в проеме двери, держа в руках листок бумаги и перо. Рот был крепко сжат, а волосы еще не до конца обсохли.
   – С добрым утром, госпожа Коэн.
   Элеонора кивнула и опустилась на стул напротив, посмотрела бею в лицо, как будто видела впервые, взяла перо и написала:
   «С добрым утром».
   Бей прочел и кивнул в ответ, не выказав никакого удивления такому способу изъясняться.
   – Ты позавтракаешь?
   «Да, – написала она, подумала немного и добавила: – Спасибо».
   Стол был накрыт, как обычно. Но сегодня вид привычных блюд вызывал у нее приступы дурноты. Элеонора все же решилась поесть. Пристально глядя на еду на подносе, она взяла оливку и положила за щеку. Жевать упругую солоноватую массу было тяжело, она едва сдержала тошноту, вынула косточку изо рта и отщипнула кусочек лепешки, намазанной малиновым вареньем. Но сегодня у всего был слишком резкий вкус: варенье показалось ей приторным, лепешка – грубой, а сыр был нестерпимо соленым. Что бы она там ни писала, утро вовсе не было добрым. И трудно представить, что когда-нибудь хоть одно утро еще будет добрым.
   Она сидела напротив бея в холодной и пустой столовой, а мысли о том, что случилось с отцом, метались в ее мозгу, как мыши, застигнутые врасплох на кухонном столе. Ведь она была с беем, когда корабль начал тонуть, держалась за тот же обломок дерева. Потом, уже на берегу, куталась в мокрое шерстяное одеяло и крепко цеплялась за его локоть, почти висела на нем, и ее глаза широко раскрывались от леденящего ужаса – она начинала понимать, что ее жизнь изменилась навсегда. Так они и простояли до глубокой ночи, Элеонора и бей, вздрагивая каждый раз, когда море отдавало тела погибших. К утру положение дел прояснилось: все те, кого не удалось спасти сразу же после крушения, погибли. Среди них были и американский вице-консул, и мадам Корвель, и посол Франции, бо́льшая часть команды, знаменитый русский генерал Николай Каракозов и ее отец Якоб Коэн. Все они были мертвы.
   – Чего только не бывает в жизни! – начал было бей, но тут же замолчал, как будто ему захотелось привести мысли в порядок. После секундного размышления он продолжил: – От Руксандры по-прежнему нет новостей. Боюсь, она не получила моих телеграмм. Ты можешь оставаться у меня сколько захочешь. Твой отец был моим другом, и это самое малое, что я могу сделать в его память.
   Он прочистил горло, сделал последний глоток мутноватого кофе и перевернул чашку на блюдце. Подождал, пока гуща не растечется по стенкам, поднял чашку и принялся изучать содержимое. Он вглядывался в кофейную гущу, потряхивал чашку, подносил ее к свету, пока наконец не встретился взглядом с Элеонорой.
   – Удача, – усмехнулся он. – Мне пора. Хочешь чего-нибудь? Что тебе привезти?
   Она покачала головой.
   «Нет, спасибо».
   Бей посмотрел ей в глаза, пытаясь прочесть в них честный ответ. Она снова покачала головой.
   Бей попрощался и ушел. Элеонора еще довольно долго вглядывалась в свое отражение на гладкой поверхности стола, а сверкающие подвески люстры свисали над ней, как хрустальные лезвия. Когда она оторвала взгляд от смутных теней, у буфета стоял господин Карум с видом робкой собаки, которая ждет приказаний нового хозяина. Он как раз собирался убирать со стола, но заметил Элеонору и не решился нарушить ее горестное одиночество.
   Элеонора взяла свое перо и бумагу, встала из-за стола и вышла из комнаты. Она прошла через большой зал, где с портретов на стенах смотрели на нее скорбными глазами предки бея. Дверь из зала вела в библиотеку. Элеонора постояла перед ней, тронула ручку: замок щелкнул и дверь подалась. Она села в кожаное кресло, то самое, в котором сидела в ночь перед катастрофой. Неужели всего неделю назад отец сидел рядом с ней, на этом самом стуле, пил чай и играл в нарды? Неужели столько всего могло произойти лишь за несколько дней? Она всхлипнула и уткнулась носом в обивку стула в надежде, что та все еще хранит отцовский запах. Но, увы, аромат кожи перебивал все.
   Следующие несколько недель Элеонора заново привыкала к обычной жизни, и хотя это мало ее утешало, по крайней мере занимало время. Каждое утро после купания она брела к столу и старалась поесть, хотя ей редко удавалось проглотить больше одного яйца или лепешки. После завтрака бей уходил по делам, господин Карум убирал со стола, а она слонялась по дому, дремала, свернувшись в кресле в гостиной, или читала у себя в комнате. Время тянулось бесконечно, она сидела у окна и перечитывала «Песочные часы», покусывая прядь волос. Теперь она знала, что ждет каждого из героев, и глубокомысленные сентенции о том, что наша жизнь подчинена высшему плану, суть которого мы не способны представить и понять, мало утешали. Иногда она отрывалась от страниц и уносилась мыслями вдаль, следом за облаками. Иногда по вечерам, когда воды в проливе не было видно из-за лодок, она наблюдала за юркими суденышками и важными неторопливыми пароходами, которые направлялись к Черному морю. Но чаще всего она просто читала. Так она отвлекалась, забывала о собственном горе, мысленно переносясь то в Бухарест, то в Триест, и только крики муэдзинов и темнота, опускавшаяся на город по вечерам, напоминали о том, что время в ее собственном мире тоже не остановилось.
   Шли недели, но Руксандра молчала, и Элеоноре становилось ясно, что она задержится у Монсефа-бея на неопределенное время. Мысль остаться в Стамбуле нравилась ей, тем более что она не очень-то и хотела, чтобы тетя забрала ее в Констанцу, хотя то, что Руксандра не отвечает, задевало девочку. Бей, наверное, прав: она просто-напросто не получала его телеграмм. Но от этого Элеонора чувствовала себя еще более одиноко, словно о ней забыла не только тетя, но и весь мир, как будто ее имя стерли со страниц книги жизни, а саму ее забросили на необитаемый остров посреди океана.
   Как бы то ни было, Элеонора была благодарна бею за великодушие, ей уже почти начинала нравиться жизнь в его доме. Между ними не было никаких формальных договоренностей, они ни разу не заговорили об условиях, на которых она остается, все, что было сказано, – она желанная гостья бея и может жить у него сколько пожелает. Им было легко и уютно вместе, хотя бо́льшую часть дня каждый был занят своими собственными делами. Она не задавала ненужных вопросов. Каждое утро сразу после завтрака бей уходил по делам и не возвращался до позднего вечера. Они ужинали вместе по крайней мере трижды в неделю. Если же бей не возвращался к вечерней трапезе, господин Карум приносил холодный ужин в комнату Элеоноры, и она съедала его в одиночестве, потом задувала лампу и засыпала.
   Все это время самым близким и постоянным компаньоном Элеоноры была госпожа Дамакан. Она купала девочку по утрам и постоянно заходила к ней справиться, не нужно ли чего. Она приносила книги, чай, дополнительные одеяла и лакомства с кухни. Просыпаясь, Элеонора часто заставала госпожу Дамакан в комнате – служанка сидела на стуле подле кровати. Однажды Элеонора проснулась от тихого мурлыканья госпожи Дамакан.
   – Когда-то давно я пела тебе эту песню. – Она слегка улыбнулась.
   Госпожа Дамакан замолчала, но Элеонора все еще слышала звуки песенки, которая будто потягивала за разрозненные ниточки ее воспоминаний. Потом она исчезла, растворилась, как чайка в густом тумане.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10] 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация