А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Столица для поводыря" (страница 5)

   Народ вопил! Беззвучно, для меня оглохшего, открывались рты, выпучивались от усердия глаза. Дети размахивали флажками. Ветер рвал огромные штандарты на флагштоках вокзала. Я чувствовал себя так, словно находился внутри фантастичного, огромного 3D-кинофильма. Причем все вокруг – актеры и лишь я один – зритель.
   Каково же было мое удивление, когда экипаж с младшими детьми государя, нарушая все правила… и традиции, что ли, вдруг стал усиленно тормозить. Орденоносец перестал улыбаться, нагнулся вперед и что-то выговаривал Владимиру. А шкафообразный Александр поднялся во весь свой баскетбольный рост и смотрел – о господи! – прямо на меня!
   Лошади уже едва-едва переставляли ноги, когда Саша, словно утлую лодчонку качнув огромную карету, легко спрыгнул на устланную коврами мостовую и, порозовев от небывалого нахальства, упрямо набычившись, пошел ко мне.
   – Пропустите его! – легко перекрывая шум, крикнул царевич офицеру оцепления. Даже мои бедные уши пропустили этот глас иерихонских труб! – Ну же! Герман! Герман Густавович! Идемте же скорее к нам!
   Вот представьте, каково мне было бы отказаться? Мало того что не подчиниться прямому приказу члена императорской семьи, так еще и просто не откликнуться на зов хорошего человека. Не думаю, что Александра похвалят за этот демонстративный жест. Скорее наоборот. А если бы еще я сделал вид, что слеп и глух…
   Пришлось под далекими от дружелюбных взглядами придворных, которым оставалось только молча мерзнуть в своих открытых зиме экипажах, выбираться из-за спин обывателей и лезть вслед за Бульдожкой.
   – Догадываюсь, Герман Густавович, что вы не собирались вместе со всеми ехать в Царское, – констатировал второй сын царя, когда экипаж тронулся с места. – Это представляется мне бесчестным по отношению к вам.
   – Боюсь, я не достоин такого к себе внимания вашего высочества. – Какое счастье, что слух практически полностью вернулся. Читать по губам я не умею. – Право, не стоило так беспокоиться!
   – Позвольте уж, милостивый государь, его императорскому высочеству самому решать, что стоит делать, а что нет! – вспыхнул седовласый. – Не вам о том судить!
   – Да-да, конечно. Прошу меня извинить, ваше высочество. Я несколько растерян случившимся.
   – Со слов Николая вы представлялись мне более находчивым, – хмыкнул сановник. – Вы, верно, тот самый господин из Сибири, что считает уместным слать послания незнакомым людям?
   Едрешкин корень! Рядом со мной сидел главный воспитатель Никсы, великий и ужасный граф Сергей Григорьевич Строганов.
   – Коли пришлось бы снова оказаться в таком положении, я и тогда посмел бы писать вам, ваше сиятельство. Не дай бог, конечно…
   Строганов фыркнул в густые усы, но я понял, что мой ответ ему понравился.
   – Однако же наш Саша теперь станет героем светских сплетен, – растянул по-юношески пухлые губы в лукавой улыбке Владимир. – Впрочем… Это снова сойдет ему с рук.
   – Отчего же? – наморщил лоб Александр.
   – Станут говорить, будто это Никса тебя просил, – пожал плечами более молодой, но явно больше старшего искушенный в придворных интригах цесаревич.
   – Ну так что с того?
   Взглянув на Сашу, я подумал, что с его семейным прозвищем Романовы все-таки ошиблись. Он тогда выглядел настоящим носорогом, нагнувшим вместо грозного рога выпуклый лоб. И еще я… понял или догадался, не знаю, что вернее. Второй сын царя, быть может, и не способен так же быстро, как Николай, принимать решения и от этого кажется несколько глуповатым, но это не так. Он не глуп. Недостаточно образован, стеснителен и недостаточно ловок, что при его богатырской комплекции вполне естественно. Но – не дурак.
   – Ну же, Саша! Представь нам своего гостя, – непринужденно сменил тему Владимир. И, уже обращаясь ко мне, добавил: – Только не примите это за оскорбление. Конечно же нам ведомо, кто вы таков.
   Лошадей не погоняли. Вдоль дороги бесновался в проявлении неземной радости столичный люд. Студеный ветер срывал с губ клочья пара и уносил его тени на восток, в сторону дома. И пока цесаревич перечислял мои должности, потом титулы Строганова, потом младшего брата, я отчаянно завидовал летящим в Сибирь облакам.
   Ну и еще старался придумать какую-нибудь вескую причину, чтобы спрыгнуть на следующем же повороте и не ехать с детьми государя в Царское Село. Мне казалось, что это будет правильно. Что это сделает выходку Александра легким капризом, а не хорошо обдуманной придурью. И, в конце концов, я же не навязываюсь. Мне и нужно-то лишь, чтобы меня не трогали. Дали доделать свои дела в столице, встретиться с нужными людьми и вернуться в уже полюбившийся теремок в Томске.
   – Мне представляется неприличным беспокоить своим непредвиденным присутствием господ церемониймейстеров, – осторожно начал я. – Каково это станет, если окажется, что я занимаю чье-нибудь место? Не будет ли лучше мне прибыть в Екатерининский завтра вместе с остальными приглашенными?
   – Да у кого же еще может быть здесь место? – сделав вид, будто не понимает, о чем я говорю, лукаво блеснул глазами Владимир. А Саша попросту кивнул – словно линкор качнул орудиями главного калибра. – Кто же еще, как не вы, наш новый родственник?
   – Родственник? Ваше высочество? – вскинул брови я.
   – Ну конечно. Вы ведь теперь рыцарь и командор ордена Ольденбургских, а таковым может быть только член семьи. Мы, Романовы, какой-то мерой еще и князья Ольденбургские. Неужто вам не сказали? Папа был, кажется, еще недоволен, что Петр Георгиевич не дал вам титул к кресту.
   Вот же едрешкин корень! У меня от удивления разве что рот не открылся. И еще знатно заполыхали уши. Вспомнил, как я злился на принца, когда он награждал меня этим самым коронованным крестом. Как обвинял его в душе в краже своих заслуг. И тут вдруг оказывается, что таким замысловатым образом наш семейный покровитель ввел меня в семью. Я его вором и прохиндеем называл, а он мне двери лучших домов Санкт-Петербурга открывал. Вот стыд-то какой!!!
   – Да-да, – проскользнул в разговор Строганов. – Барон фон Лерхе куда больше приличествует для Глюксбургов. Об этом стоит поговорить с государем. Александр?
   – Мы поговорим с папа, – снова опередил брата Владимир. – Мы тоже умеем быть благодарными.
   – Но, ваше императорское высочество, ваше сиятельство, я не хотел… Я не для этого…
   – А чего же вы хотели, молодой человек? – саркастично прищурился граф.
   – Спасти жизнь, – тупо брякнул я. – Я не желал для себя. Не думал, что так выйдет.
   Да у меня в этот момент словно кто-то злокозненный все нужные слова из памяти стер. А Герман с тех пор, как я чуть ли не сбежал из Аничкова дворца, вообще отказывался как-либо проявляться.
   – Ну и что же теперь должно предпринять государю в отношении вас? Не может же он оставить вас в прежнем состоянии, хотите вы того или нет. Самодержец в нашей Отчизне прежде всего должен все силы прилагать к поддержанию благообразия государства! И как же это станет, коли вас не наградить? Так и говорить начнут крамольное, и делать должное перестанут.
   – А вот Никса о долге государя нечто совсем отличное говорит, – делая невинные глазки, сдал брата Владимир. – Он, Сергей Григорьевич, намедни Саше доказывал, что первейшим делом стоит приведение державы в порядок, развитие производств, придание императорской армии должной силы. И еще – что иные страны должны вспомнить о русской мощи.
   – Да-да, – спрятал улыбку в усах опытный царедворец. – Кто же из цесаревичей о славе Петра Алексеевича не мечтал? Вот и батюшка ваш Александр Николаевич с попечителем своим господином Жуковским немало на этот счет беседы вели. Государь наш и реформы свои великие оттого начал. Да, слава богу, вовремя одумался. Реформы – это, ваши высочества, что? Это суета и беспорядок! Великий князь вот все на историю уповает. Дескать, она нас рассудит. Я и не спорю. Что проку? Рассудит. История, уж поверьте старику, – дама степенная, чинная. А они ей эту мышиную возню под нос, прости господи! Где же тут благообразие? Дерганье только и шум…
   Когда я выбирал кандидатуры тех людей, кому отправить свое послание – предупреждение о болезни наследника, то в первую очередь интересовался близостью к трону и участием в судьбе Николая. Читая Василинину сводку о графе Строганове, отметил для себя, что Сергей Григорьевич – покровитель искусств и интересуется отечественной историей. Нескольким десяткам или даже сотне тысяч своих крестьян дал волю до высочайшего манифеста! Мне тогда и в голову не могло прийти, что это может быть жестом против реформы, а не за нее!
   А ведь он хитер! Строгановские крепостные получили личную свободу и какие-то наделы земли без всякого выкупа. Но на других – не на тех, что провозглашал манифест, – лично им установленных условиях. Яркий образец коварства и хитроумия. И царскую волю исполнил до ее публичного провозглашения, и при своем остался. Могу себе представить, с чем сталкивался великий князь Константин, пока продавливал через Государственный Совет проект реформы, если каждый из ретроградов, ему противостоящий, хотя бы вполовину умен, как этот граф Строганов!
   – Ну а вы, молодой человек, что скажете? – выдернул меня из полудремы раздумий воспитатель Николая. – Тоже, наверное, по годам своим рветесь все реформировать? Мне говорили, вы у себя в Сибири что-то и вовсе грандиозное задумали?
   – Это эксперимент, ваше сиятельство, – скромно поклонился я. – Мне представляется опасным, когда изменений слишком много. Я бы не посмел менять сразу все в единое время. А вот провести эксперимент, попытаться что-то реформировать в одном, далеком от центральных губерний месте, – это другое дело. Небольшими шажками. Одно за другим…
   – Да-да, – не до конца поверил граф. – Это разумно. Необычайно разумно для столь неискушенного в делах господина. И что же вы переменили бы в первую очередь?
   – Я бы, ваше сиятельство, дозволил крестьянам переселяться на свободные земли в Сибирь. Нет-нет, не отовсюду! Я понимаю! Хотя бы сначала из тех мест, где земель мало или они ненадлежащего для крестьянского труда качества. Из прибалтийских губерний, с нечерноземных территорий…
   – И что бы вам, Герман Густавович, это дало? – Он явно был заинтересован, хотя и старался этого не показывать.
   – В этих местах стало бы просторнее, у черни не было бы повода больше роптать, что весьма способствовало бы благообразию. А в Сибири гигантские пространства простаивают без всякого применения. Выращенные там продукты могли бы быть доставлены на уральские заводы взамен тех, что привозят из приволжских губерний. Это позволило бы увеличить экспорт зерна…
   – Оттого вы, Герман… Вы позволите мне вас так называть? От этого вы печетесь о строительстве паровозной линии от Томска к Уралу? Однако! Исключительно приятно, доложу я вам, обнаружить этакую широту взглядов в таком молодом господине! Этакие дела изрядно благообразны. Да-да! И эту мысль следует немедля донести до государя. И не спорьте! Давайте ка…
   Дальше мне и говорить не пришлось. Только кивать в соответствующих местах или улыбаться. Граф сам вполне справлялся. Кортеж не успел еще свернуть с Московского на Загородный проспект, а загоревшийся идеей царедворец уже выдал три или четыре относительно реальных способа добиться внимания царя к теперь уже нашему общему прожекту. Причина его энтузиазма лежала на поверхности. Строгановы владели многочисленными заводами на Урале, и перспектива кормить рабочих дешевым сибирским хлебом не могла его не радовать.
   Думаю, он не возражал бы и против того, чтобы часть следующих в мою губернию переселенцев остановилась в его вотчинах. После февраля 1861 года все промышленники испытывали нехватку рабочей силы.
   Меня это совершенно не пугало. Я верил, что ямщик Евграф Кухтерин все-таки решится приехать ко мне в Томск весной. А уж в талантах этого проныры я нисколько не сомневался.
   Царскосельский вокзал мало отличался от безликих коробок казарм и офицерских общежитий вдоль Введенского канала. Чуточку больше флагов и венков. Плотнее толпа. Многочисленнее гвардейское оцепление. На мостовой вновь появились скрывающие доски ковровые дорожки. Кареты, словно железнодорожные вагоны, покатились ровно, без опостылевшего дребезжания и цокота подков по булыжникам.
   Пришлось ждать своей очереди. В пальто было зябко. Ветер легко выдувал остатки тепла из самых укромных местечек. Царевичи наверняка тоже мерзли, но ни словом, ни жестом этого не показали. И потом, когда наш экипаж форейторы подвели к проходу в вокзал, шли медленно, успевая приветствовать подпрыгивающих от восторга обывателей.
   В общем зале, где мне пришлось остаться – в царские палаты никто даже и не подумал пригласить, – оказалось тесно. Курильщиков гнали на перрон, и все равно одетые с варварской роскошью сановники сталкивались, звеня орденами. Следовал ритуал извинений, без особой, впрочем, любезности, и почти сразу – новое столкновение.
   Самое время незаметно покинуть это высокородное общество. Однако попрощаться с младшими детьми царя я не успел, а уйти по-английски – значит их обидеть. Чего уж я точно не желал.
   Но и войти без приглашения в императорский зал вокзала я не мог. В глупой надежде, что кто-нибудь из царевичей соизволит хотя бы выглянуть, приходилось стоять в каком-то закутке у самого выхода к паровозам и не отрываясь смотреть на высокие двери, за которыми ожидала подачи состава царская семья…
   – Герман! Герман Густавович?! – Голос явно принадлежал великой княгине Елене Павловне, но ее саму за шитыми золотом спинами вельмож я не видел. – Идите скорее сюда!
   Я пошел на звук голоса. Незнакомцы вежливо кивали, с немногочисленными знакомцами приходилось раскланиваться. Несколько минут ушло на неспешное преодоление тридцати метров зала.
   – Герман, – прошипела по-немецки княгиня, потянувшись к щеке, – какого черта вы здесь делаете? Как вообще вам удалось сюда пробраться?!
   – Ваше высочество, я и не собирался! Но меня пригласили в экипаж…
   – Ах Герман, да какое это имеет значение! Вам нельзя здесь быть, поймите же наконец! Это, верно, снова чья-то злая интрига… Но вы-то сами? Как вам могло в голову прийти?
   – Так ведь…
   – И не смейте оправдываться. Представьте, только представьте, что милая Дагмара узнает о болезни Николая! Какой может выйти конфуз! А виноваты в том станете вы, Герман! И я вместе с вами…
   – Как же так?
   – Да уж найдется кому указать на вас, милый Герман, пальцем. Да поведать принцессе, что вот, дескать, этот человек спас вашего жениха… Понятно вам наконец?
   – Но что же…
   – Стойте здесь и не смейте двинуться с места. Я найду Петю, и он придумает, как вас услать… А я передам царевичам ваши извинения.
   Кому Петя, а кому и его высочество принц Ольденбургский. Благо тот быстро понял всю опасность моего в этом обществе дальнейшего пребывания и сразу явился самолично приказать мне немедленно отправляться готовиться к завтрашним смотринам. О которых я, кстати говоря, вообще уже забыл.
   Можно подумать, мне для готовности нужно было сбегать в тридевятое царство за молодильными яблоками!
   Но спорить не стал. Потому что придворными стратегами все уже спланировано и организовано. И эти пресловутые смотрины назначены на тот же день, что и крещение датской принцессы, чтобы гарантированно удалить меня от невесты. Чтобы она, не дай бог, не проведала раньше времени, что Никса болен, и не отказалась в последний момент идти под венец.
   А еще потому, что понял – против меня играет кто-то могучий и злой. Готовый ради лишения меня царской милости разрушить брак двух государств. И я испугался.

   Дело окончательно запуталось, когда на следующее же утро я узнал из газет, что после прибытия царской семьи в Екатерининский дворец в Царском Селе цесаревичу стало дурно и он был вынужден лечь в постель. Лейб-медики определили у Николая банальную простуду. Положившись на здоровые силы организма и милость Господню, церемонию крещения датской принцессы в православие решили не отменять. «Ведомости» дополнительно сообщали, что весь вечер принцесса Дагмара изволила провести у постели простудившегося наследника, развлекая его беседой и чтением книг.
   Весьма и весьма многозначительная новость для тех, кто знает подоплеку. Во-первых, во всеуслышание объявлялось, что датчанка не отступится от жениха, несмотря на его болезнь. Оставалось лишь вздохнуть с облегчением и понадеяться, что больше мне не придется быть пешкой в чьей-то игре, правила которой я даже не понимаю.
   Второе, на что стоило обратить внимание, – это дата выхода номера. Дело в том, что при существующих к тому времени технологиях печати самой свежей новостью в газете была позавчерашняя, но никак не вчерашняя. И появление этого сообщения во всех столичных изданиях одновременно означало, что все спланировано заранее. Я легко мог предположить, что Никса вовсе не болел и не валялся вчера в кровати, а Дагмара не держала его за ручку, как утверждали газеты, и не веселила его байками из жизни датского двора. Потому что совершенно все равно, чем они там занимались, лишь бы не попадались на глаза излишне любопытным господам.
   И как бы я ни морщил лоб, как бы ни искал свое место в этом хитросплетении интересов высокородных, без подсказок моего пассажира Геры ничего путного не придумал. Даже поймал себя на мысли, что скучаю по его инфантильным возгласам, бьющей через край энергии и, конечно, информированности.
   К полудню к генеральскому дому на Фонтанке подали богатую карету с гербами принца Ольденбургского на дверцах. Покровитель желал лично проконтролировать союз двух «подотчетных» семей и предложил смотрины провести у него во дворце. По понятным причинам отказаться от такого приглашения отец не мог.
   Многие дома Санкт-Петербурга могут похвастаться богатой историей. Некоторые из них могли бы рассказать какую-нибудь поучительную байку или стали частью столичных легенд. Иные известны знаменитостями, когда-то в них жившими. Строение на Миллионной под номером один, по словам хорошо информированного Германа, совмещало в себе все перечисленное. По правде говоря, отправляясь на прием к принцу, я меньше всего на свете хотел знать историю его дворца. Только попробуй заткни непрерывно бубнящего внутри собственного черепа партизана!
   В начале восемнадцатого века в северной части Большого луга, что выходит теперь на Дворцовую набережную, находились солдатские казармы. Чуть позже – бассейн, а после – караульня. В середине прошлого века Растрелли выстроил там деревянное здание Оперного дома, простоявшее почти до конца века. Вскоре после открытия там дана была первая русская опера «Цефал и Прокрис», сочиненная господином Сумароковым.
   В конце восьмидесятых годов восемнадцатого века Оперный дом сломали за ветхостью, а на освободившемся участке построили дом для Ивана Ивановича Бецкого. Трехэтажный корпус с висячими садами и крытой галереей, внутри украшенный многочисленными произведениями искусства, часто называли дворцом. Хозяин запросто принимал у себя философа Дидро или польского короля Станислава-Августа.
   Некоторое время в особняке Бецкого жил Крылов. Там же находилась и его типография. Но в легенды столицы он вошел не этим. Старожилы рассказывали, что летом по утрам Иван Андреевич любил ходить по своей комнате совершенно голым, играя на скрипке. Окна выходили в Летний сад, где, в свою очередь, летом любили прогуливаться дамы. Естественно, их привлекали звуки музыки. Говорят, дело дошло до вмешательства полиции, которая предписала знаменитому баснописцу «спускать шторы, в то время как он играет. А то по саду гулять совсем невозможно».
   Со смертью его высокопревосходительства Бецкого во владение домом вступила его дочь Анастасия, вышедшая, кстати, замуж за строителя Одессы, того самого адмирала де Рибаса. А в двадцатых годах уже текущего, девятнадцатого, особняк унаследовали дочери прославленного адмирала. Пока в 1830 году дом Бецкого не был выкуплен в казну и не передан принцу Петру Георгиевичу Ольденбургскому.
   Для нового хозяина дворец перестроили. Архитектор Стасов убрал висячие сады, и со стороны Лебяжьей канавки и Марсова поля был надстроен новый этаж с обширным танцевальным залом. Во дворце появилась лютеранская часовня Христа Спасителя. А над главным фасадом вознеслись две греческого вида тетки, которым студенты училища правоведения не уставали изобретать все новые и новые прозвища, соревнуясь в остроумии.
   Но это так, вспомнилось отчего-то. Так-то я всю дорогу голову ломал, зачем это принцу понадобилось этаким хитрым способом завлекать меня к себе. В то, что он, будучи верным долгу семейного нашего покровителя, бросит все дела в Царском Селе ради нас с Наденькой Якобсон, я ни секунды не верил. В его силах в крайнем случае было элементарно перенести смотрины на любую удобную для него дату. Тем более что тогда не пришлось бы «отпрашивать» фрейлину ее королевского высочества принцессы Марии-Софии-Фредерики-Дагмары.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация