А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Столица для поводыря" (страница 2)

   – Ну-ну, Герман. Не сомневайся. Я смогу сохранить твой секрет, – хищно прищурившись, заявила хозяйка дворца, устроившись на кушетке среди тропической листвы.
   – О, ничего секретного, ваше высочество! – Я дождался нужного жеста и сел на банкетку рядом. – Однако я бы не хотел, чтобы эти сведения становились жертвой досужих языков. Во всяком случае – не сейчас.
   – Уж не затеял ли ты, mon ami, тайное общество? Надеюсь, ты не намеревался каким-либо образом вредить моей семье?
   – Что вы, мадам! Отнюдь. Мы желали бы лишь все силы приложить к переменам в Отечестве. Дать землю крестьянам, которую у них украли ретрограды. Пусть в Сибири, но столько, сколько они смогут обработать. Построить заводы и фабрики. Открыть новые торговые маршруты и дороги, в том числе железные. Наполнить страну деньгами. Показать смекалистым купцам, что в развитие страны выгодно вкладывать капиталы. Помочь инженерам выдумать самое современное, самое лучшее оружие…
   – Да-да. Конечно, Герман. Это все чудесно. Но зачем же тайно и при чем тут бедный больной Никса?
   – Я и не говорил, что тайно. Такие дела трудно скрыть… Просто… Как говорит друг Николая Александровича князь Вово – нынче не модно печься о благе Родины. Сейчас все озабочены набиванием собственной мошны… А цесаревич… С ним мы связываем надежды на то, что нам не придется больше скрывать свои намерения. Что программа развития страны получит когда-нибудь высочайшее одобрение.
   – И все-таки, все-таки я не соображу, как же это связано со скрытой болезнью наследника.
   – У нас есть люди, умеющие как-то по-особенному слышать общедоступные известия. Что-то из одной газеты, что-то из столичных слухов или из болтовни двух неумных фавориток. Кто-то кому-то что-то высказал, не подумав. Мозаика постепенно заполняется нужными камешками. И вот уже перед нами отчетливая картина… Так вот. Эти люди смогли мне доказать, что его императорское высочество серьезно болен и что поездка по Европе может стать для него непосильным испытанием. Один… господин, отличнейший, просто превосходный врач, даже поставил Никсе, никогда цесаревича не видя вблизи, диагноз. Нужно было немедленно что-то делать. Пришлось изобрести несуществующий заговор.
   – Не слишком-то мне верится в этих чудесных господ, умеющих видеть невидимое, – после минутного раздумья честно призналась Елена Павловна. – Мнится мне, что у тебя есть кто-то при дворе… Кто-то из лейб-медиков, не смевший затеять эдакое-то дело… Хотя и он вряд ли бы смог… Нет-нет. Я положительно теряюсь в догадках… Если только… О да! Это все объясняет! Скажи, Герман… Скажи, цесаревич знает об этом твоем обществе всероссийских попечителей?
   – Не могу утверждать со всей определенностью, мадам. Но подозреваю, что да.
   – Вот-вот! Mon ami Герман, не думал ли ты, что заботу о своем здоровье мог проявить сам Никса? Я всегда говорила, что маленький Николай – хитрый и расчетливый юноша. И ни один человек во всем свете не сможет со всей определенностью сказать, что же у нашего наследника на уме.
   – Поразительно! Сударыня! Мне бы такое и в голову не пришло!
   Пришло, и даже уже нечто подобное «ушло» в сторону Мезенцева. Но чем больше людей станут думать, как княгиня, тем меньше глупых вопросов мне зададут. Ничего не имею против, если вместо меня от любопытства обывателей будет вынужден отбиваться Николай Александрович Романов. Тем более что ему это сделать не в пример легче. Послал всех куда подальше открытым текстом, да и все. А родителям и братьям с сестрами сказал, что знать ничего не знаю и ведать не ведаю. Доказательств-то нет! Кроме моих четырех писем и одного жандармского рапорта, где цесаревич упоминается только как потерпевший.
   – Будь, пожалуйста, осторожнее, Герман, – сменила гнев на милость княгиня. – Не то тебя втянут, прикрываясь возвышенными словами о долге перед Отчизной, во что-нибудь нехорошее. Дурные люди непременно постараются воспользоваться твоими чистыми помыслами, дабы обделать свои делишки… Впрочем… Пользуйся, милый, благосклонностью государя и государыни. И не смей быть стеснительным и думать, будто бы это неловко! Многие-многие люди с гораздо более низменными целями ею пользуются… И не бойся использовать мое к тебе расположение. Поверь, Герман, впервые за последние три года я почувствовала себя действительно нужной и… живой.
   Княгиня остановила проходившего мимо бесшумной тенью лакея с серебряным подносом, полным бокалов с шампанским. Подхватила один, и мне пришлось последовать ее примеру.
   – Представляется мне, уж не вам, ваше высочество, жаловаться на скуку, – осторожно начал возражать я, отхлебнув французской кислятины. – Все эти неисчислимые благотворительные общества, консерватория, Вольное экономическое общество…
   – Ах Герман, Герман, – отмахнулась женщина. – Это, право, такая суета. Знал бы ты, какой восторг испытываешь, когда деяниями своими можешь действительно изменить жизнь всей страны! Эти несколько месяцев в конце шестидесятого года, когда мы с Эзопом и Машей ежедневно посещали Александра…
   Елена Павловна умолкла на полуслове и поспешила пригубить напиток. Можно подумать, история о том, как они с императрицей и великим князем Константином Николаевичем по прозвищу Эзоп уговорили или даже заставили колеблющегося царя подписать-таки манифест об отмене крепостного права, давно не стала общеизвестной.
   И как я мог забыть о такой дате тогда, на Сибирском тракте! Девятнадцатое февраля 1861 года! День признания русских крестьян людьми. День, после которого их больше нельзя было продать, как вещь.
   Я смотрел тогда в затуманенные воспоминаниями глаза Елены Павловны и думал, что во вдове Михаила, брата императора Николая Первого, увядала великая императрица. С энергией, образованностью и целеустремленностью этой женщины, попади она на трон империи, история могла бы сложиться совершенно иначе. Да и как союзник и проводник в лабиринте столичных интриг она была настоящей находкой и подарком Провидения.
   – Но ты, кажется, озабочен чем-то другим? Что же еще стряслось?
   Охотно поделился своими затруднениями. Княгиня попросила уточнить, попутно похвалив студента Петербургской консерватории, старшего сына генерала Чайковского, Петра. Оговорившись, правда, что «эти эфебофилические наклонности сужают круг общения этого молодого и, несомненно, талантливого человека». И намекнула заодно – «кстати, тот самый Вово также замечался в компании известных своей склонностью к содомскому греху господ». А выслушав краткую характеристику красноярского купца и его прожекта, немедленно предложила организовать тому доклад в Вольном экономическом обществе.
   – Я напишу ему, – загорелась княгиня новой идеей. – Завтра же к полудню пришли посыльного. Думается мне, это будет куда лучше его самоедских кушаний для праздной публики… И, кстати, почему бы и тебе не выступить там же? Зная тебя, не на миг не усомнюсь в том, что у тебя давно готовы все доводы к переменам в сибирской губернии. А я приглашу на твою лекцию покладистых корреспондентов газет. По нынешним временам бойкое перо куда как скорее достучится до умов, чем хождение по инстанциям!
   Я выразил сомнения в своем литературном таланте и тут же получил многословную отповедь. Елена Павловна весьма саркастично относилась к современной литературе.
   – И этот, как его там… Кандальник… Вместо того чтобы приговаривать «que faire?»[3], лучше бы занялся делом. Даже мне понятно, что сотня отменно образованных господ гораздо полезнее стране, чем сомнительные сны какой-то безвестной мещанки. А ведь как начинал! Эта его работа… «Эстетические отношения искусства к действительности», кажется. Да-да! Эта диссертация наделала столько шуму…
   В конце концов я позволил убедить себя в том, что у меня хватит ума преподать идею необходимости скорейшего развития Сибири так, чтобы это заинтересовало общество. А там хорошо оплаченные журналисты сгладят шероховатости и преподнесут мои слова так, что не заметить, проигнорировать не посмеют ни в одном министерстве.
   – Ныне иные времена, – неожиданно грустно сказала на прощанье великая княгиня. – Я твоими стараниями снова вхожа в кабинеты… Так и там читают газеты. Возвратившийся с лечения Эзоп подговаривает Сашу отменить цензуру. Говорит, это стыдно теперь – не дозволять гражданам мыслить вольно. Страшно мне, Герман. Газетчики – страшные люди. Коли их никто цензурировать не станет, так они и в окна подглядывать начнут, и всякие мерзости на потеху публике печатать. Это же гадко…
   Эх, княгиня! Если бы ты знала, во что выльется эта свобода печати. Как британская принцесса станет скрываться от навязчивых папарацци и погибнет в итоге в страшной автокатастрофе. С каким извращенным смакованием начнут рыться в грязном белье! Как станут раздувать мало-мальские скандалы и на полном серьезе интересоваться мнением о международной политике у пустоголовых звезд эстрады. Господи, какое счастье, что в это благословенное время клоуны еще не победили рыцарей!

   Всю дорогу до набережной Фонтанки я размышлял о способах управления общественным мнением. Ну почему я не специалист по пиару? И где бы такого найти в 1865 году от Рождества Христова?
   А дома отец и вовсе придавил. Криво ухмыляясь, сообщил, что шестого, на Крещение Господне, мне предстоит разорваться пополам. Каким-то фантастическим образом успеть поприсутствовать на церемонии крещения датской принцессы Марии-Софии-Фредерики-Дагмары в Царском Селе – приглашение от имени его императорского высочества цесаревича Николая уже дожидалось меня на комоде, – и в этот же самый день на Фонтанке, в казенном доме у Египетского моста, нас ждала на смотрины невесты семья Якобсонов. Между двумя частями меня должно было оказаться двадцать пять верст, и всем плевать, как у меня получится побывать и там и там. А старого генерала, похоже, это еще и забавляло.
   Я ничего не имел против того, чтобы Густав Васильевич немного поразвлекся. Да и не о том голова болела. Следовало приготовиться к завтрашним визитам.
   Если бы Герман столь же хорошо разбирался в придворных интригах, как в городских достопримечательностях, цены бы ему не было. Тем не менее гид у меня в голове так торопился выплеснуть знания о столичных окраинах, что ни о чем другом думать просто не получалось. Каждому мосту, статуе на мосту, улице от моста или переулку от улицы соответствовала своя история или легенда.
   Понятия не имею, зачем мне это, но благодаря Гере я узнал, что Литейный проспект, на который экипаж свернул с Невского, – один из старейших в граде Петра. И что к востоку от проспекта раньше, лет еще сто назад, кроме бараков рабочих и солдатских казарм, жилых зданий вовсе не было. И называлось это все Артиллерийской слободой. А улочки между времянками – номерные Артиллерийские линии и, как ни странно, Артиллерийские улицы. Тоже с номерами.
   У особняка Орлова-Денисова свернули направо, к Преображенской площади. Потом, объехав по кругу гигантский Спасо-Преображенский собор, мимо доходного дома Татищевой попали в Спасский переулок, с которого оставалось всего ничего до Кирочной.
   Кирочная была названа… в честь кирхи[4]. А если точнее – в честь церкви Святой Анны, или Анненкирхе, старейшей лютеранской церкви Санкт-Петербурга. Ее построил еще соратник Петра Великого, первый обер-комендант новой столицы Роман Брюс. Правда, первоначально она располагалась в Петропавловской крепости и лишь потом, сто лет спустя, была перенесена к Пятой линии Литейной части, где в то время проживало много лютеран, в основном служащих Литейного двора.
   Через переулок, в громадном доме номер пять, располагались офицерские казармы столичного жандармского дивизиона. А чуть дальше, во втором доме, – Главное казначейство Министерства финансов. Так что в доходных домах, которые стали спешно отстраивать вдоль Кирочной, проживали большей частью государственные бухгалтеры. И в квартире номер шесть по Кирочной семь – генерал-майор в отставке Илья Петрович Чайковский с детьми.
   Который, судя по словам дворника – «тама оне, тама», был дома, но двери гостю открывать не торопился.
   – Илья Петрович, откройте, пожалуйста, – крикнул я, устав дергать за веревочку звонка. Волшебство из «Красной Шапочки» не срабатывало. – Я знаю, что вы дома.
   Спустя несколько минут из-за преграды донесся тонкий детский голос:
   – Папа приболел и не принимает. Он сказал, что непременно оплатит векселя завтра же.
   – А ты Модест или Анатолий? – коварно поинтересовался я.
   – Анатолий. – Мальчишка печально вздохнул. – Модест в театр с Петром уехал еще утром.
   Ого! Я даже начал сомневаться, что приготовленные подарки – два одинаковых ружья «Allen & Wheelock Drop Breech» лондонского мастера-оружейника Гарри Холланда 22-го калибра – понравятся увлекающимся театром четырнадцатилетним пацанам.
   – Анатоль! – как можно убедительнее воскликнул я, непроизвольно переходя на французский. – Передай Илье Петровичу, что к нему с визитом явился Герман Густавович Лерхе, томский губернатор.
   – Конечно, месье. Минуту.
   Почему я сразу не догадался звать хозяев на парижском наречии? Еврейские ростовщики, которым умудрился задолжать генерал-майор, второго языка русского дворянства не ведали.
   Вскоре дверь открылась, и мы с моим денщиком Артемкой, тащившим пакеты с подарками, смогли войти в небогатую, но чистенькую квартирку. Чтобы обнаружить, что она гораздо меньше, чем можно было ожидать от дома бывшего директора Санкт-Петербургского технологического института. И много беднее, чем приличествует генералу.
   По моим сведениям, старший из детей генерала – Николай, окончивший Горный институт, служил тогда в чине инженер-поручика в Вильно товарищем начальника паровозного депо. Тот самый Петр Ильич должен был вот-вот окончить обучение в Петербургской консерватории; Ипполит, прошлым летом получивший чин гардемарина русского флота, служил где-то на Каспии. Все три дочери генерала были уже замужем. Так что я ожидал увидеть в доме старого Чайковского только самых младших его детей. Однако встретить меня в прихожую вышла какая-то полная и невысокая женщина лет сорока.
   – Действительный статский советник томский губернатор Герман Густавович Лерхе, – отрекомендовался я и сбросил пальто на руки Артемке. – Прошу прощения за вторжение, однако дело мое не терпит отлагательств… Эм… С кем имею честь?
   – Елизавета Михайловна Александрова, – приятным голосом представилась женщина. – Друг семьи… Мы слышали о вас, сударь. Кажется, это вы спасли его высочество цесаревича от злодейского заговора?
   – Это произошло совершенно естественным образом, мадам. Поверьте, я не достоин всех этих… дифирамбов… Могу я увидеть Илью Петровича? У меня есть к нему предложение…
   Едва удержался от известного по знаменитому фильму продолжения фразы. Все-таки некоторые штампы остаются с нами на всю жизнь.
   – Предложение? – как-то нервно переспросила «друг семьи». – В последнее время Илье Петровичу предлагают только вернуть долги. Это делает его больным…
   – О, не беспокойтесь, мадам! Я в некотором роде хотел бы обсудить с генерал-майором то, как ему справиться с этими неприятностями.
   – Благодарю вас, сударь. Сейчас я схожу пригласить Илью… – Ага! Друг семьи? Как же, как же. – Но помните! Вы обещали не расстраивать его этими несносными кредитами. Проходите пока в гостиную…
   После великокняжеских дворцов, да даже после отцовского дома на Фонтанке, обстановка показалась… убогой. Опрятной и стремящейся соответствовать статусу, но донельзя простой. Самая обычная для жилища среднего чиновника или начинающего купца мебель. Несколько фарфоровых безделушек. Вышарканный ковер на полу. Давно потерявшие цвет шторы на окнах. Никаких излишеств вроде зеркал в полный рост, картин или золоченой лепнины по потолку и бордюрам. Похоже, престарелый генерал все, что имел, истратил на образование детей. Все запасы, накопленные за годы службы. Да еще и в долги влез, без перспективы избавления от неумолимых кредиторов.
   Грех, конечно, но меня такая ситуация более чем устраивала. Бедственное финансовое положение семьи Чайковских увеличивало шанс на то, что мне удастся сманить опытнейшего организатора и металлурга в Томск.
   Илья Петрович был похож… на воробья. Среднего роста поджарый блондин с седыми висками, растрепанными волосами и задорно блестевшими глазами. Наверняка в молодости не одна юная дева мечтала об этом красавце-мужчине. Да и теперь, в свои семьдесят, он вовсе не казался измученным и больным.
   – Не имею чести, сударь, вас знать, – по-наполеоновски заложив руку за полу когда-то богатого шелкового халата и забавно вздернув подбородок, чуть ли не через губу заявил хозяин дома.
   – Герман Густавович Лерхе, – улыбнулся я. – Зато я, Илья Петрович, много о вас слышал.
   – От кого же, интересно мне знать? – Он что, меня за коммивояжера принял?
   – От каинского мещанина господина Куперштоха, – честно признался я, наблюдая за тем, как при одном упоминании еврейской фамилии опускается подбородок бравого генерала. – Вы его столичным родственникам существенно задолжали. Весьма, знаете ли, расстроен этот господин вашими, господин генерал-майор, бедствиями. Чуть ли не на коленях меня умолял помочь…
   – Вы же обещали! – шепотом вскричала женщина. Некоторые представительницы слабого пола достигли уже такого мастерства, что способны кричать вполголоса. Елизавета Михайловна – из таких.
   – Вы пришли предъявить мне векселя? – скривился Чайковский.
   – Что вы, дорогой Илья Петрович, какие еще векселя? – слегка улыбнулся я «другу семьи». – Я, согласно Табели, такой же чин генерал-майора имею, что и вы. Томской губернией начальствую. Да и без этого не бедствую. Вы, видно, обидеть меня хотите? Приношу свои извинения, что явился без приглашения. Однако же должен и даже обязан показать вам кое-что!
   Артемка положил пакет с ружьями на комод, торопливо достал из тубы карту и расстелил на столе. Мне оставалось только придавить заворачивающиеся уголки непокорной бумаги фарфоровыми статуэтками.
   – Что это? – спросил потрясенный до глубины души моей нахальностью Чайковский.
   – Это карта, Илья Петрович, – терпеливо начал объяснять я. – Извольте взглянуть сюда. Вот здесь, и здесь, и дальше на юго-запад, на небольшой глубине залегают железные руды. Вот, видите? Здесь я начертил квадратик… Здесь уже этим летом начнут строить каторжную тюрьму и прокладывать дорогу к шахте. Вот тут будет сама шахта… Тут, вот где речка, видите? Начнем возведение чугунолитейного завода…
   – А это? – ткнул пальцем в район Анжерки генерал. – Эти значки что значат?
   – Здесь каменный уголь, Илья Петрович. А вот так ляжет дорога. Вот так и так. И сюда, к печам. Тут же и кокс будем делать. И для продажи на Урал, и для своих нужд.
   – О! Там так плохо с лесом? Чем вам древесный уголь плох?
   – Деревья жалко. Лес растет очень медленно, а для железа его нужно весьма много. И так уже на Алтае все повыжгли. Да и дешевле тот, что из земли.
   – А дальше? Из чугуна в железо где намерены переделывать?
   – Я думал, где-нибудь ближе к Томску. Ближе к реке. Там же и механический завод, чтобы паровые машины строить. И вальцы для рельсов.
   – Это лишнее, – рубанул ладонью генерал. – Топлива вдвое больше потребуется. Лучше все вместе… А рельсы-то вам… Герман Густавович? Правильно? Рельсы вам, Герман Густавович, для каких целей потребны?
   – А вот эту полосатую линию видите? Это железная дорога. Сперва из Томска в Красноярск. После уже и до Омска…
   – Однако! – выдохнул впечатленный размахом моих замыслов Чайковский и сел, позабыв предложить это же мне.
   И я стоял у стола, как студент на экзамене у профессора, пока отец всемирно известного в будущем композитора размышлял.
   – Это же какие деньжищи! – Женщины всегда прагматичнее мужчин. Генерал о деньгах и не вспомнил, обдумывая организационные и технические проблемы, а вот его «друг семьи» – в первую очередь.
   – Около двух миллионов, сударыня, – кивнул я госпоже Александровой. – Не считая чугунки, конечно.
   – Да-да, – рассеянно согласился Чайковский. – Не меньше двух…
   – И высочайшее дозволение на постройку дороги у вас, господин губернатор, уже, верно, есть? – не унималась женщина.
   – Нет, – откровенно признался я. – Но будет. А на строительство железоделательного уже и бумаги выправлены, и капиталы собраны… В основном.
   – А какая выработка железа должна быть у вашего, Герман Густавович, завода? – очнулся генерал.
   – Тонн пятьдесят, – пожал я плечами. – Наверное. Я не слишком в этом разбираюсь. Железа должно быть достаточно на все заказы. И на рельсы, и на пароходы, и на мелочи всякие. Я, знаете ли, этим летом намерен достроить дорогу в Китай. А там наши изделия вполне охотно берут.
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация