А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Жестяной самолетик (сборник)" (страница 1)

   Елена Яворская
   Жестяной самолетик (сборник)

   Жестяной самолетик

   Замечательные люди мои соседи!
   Ну к чему эти иронические усмешки? Я всерьез говорю. Замечательная семья! Самохины. Люба, она же Любовь Павловна для всех, кроме старых знакомых, а для меня, давнего приятеля и бывшего соседа по парте – Любка, Любка – енотовая шубка (была у нее такая лет пятнадцать назад, синтетическое чудо похожее на цельную шкуру гигантского енота). И отец ее, Павел Павлович, вечный учитель истории в нашей школе, за стенами сего почтенного учебного заведения именуемый просто Палычем.
   Любка служит в какой-то конторе с трехэтажным названием, имеет должность с наименованием в пять этажей и с окладом размером с полуподвальный этажик.
   Палыч, дипломированный неудачник, как он сам себя именует, в первой половине дня истово трудится на ниве просвещения, а во второй – бухает. Раньше просто выпивал, а когда пять лет назад его без объявления войны и даже без объяснений покинула жена… нет, одно объяснение все же дать соблаговолила: «Не сошлись характерами»… Что и говорить!..
   С тех пор Палыч жену не видел. А Любка маму видела. Не то два, не то три раза. С мамой, что греха таить, Любка никогда не была особенно дружна. Одно счастье: в ту пору, когда мать оставила гнездо, птенчику, то есть Любке, шел двадцать третий год.
   Не хочу сказать ничего плохого о тете Нине – кто теперь знает толком, как было дело? – но Любка с Палычем замечательные люди.
   Правда, сами они вряд ли согласились бы со мной. Палыч в доверительной беседе как-то назвал себя «осколком ушедшей эпохи, который позабыли извлечь из тела реальности». А Любка, возвращаясь однажды с работы злее фурии, в ответ на мой дружеский комплимент прошипела: «Купи очки! Я – некрасивая, немолодая, непробивная тридцатилетняя девственница. Ферштейн?»
   Мы с Палычем частенько курим на лестничной площадке. Он интеллигентствует, не хочет никотинить квартиру. А у меня – постоянный форс-мажор, точнее, целых два – мамаша и жена. На жену можно еще прикрикнуть грозным голосом: «Отвянь!» Отвянет – аккурат на такое время, которое потребуется мне, чтобы выкурить сигарету. Потом, правда, оторвется по полной. Такой вот у нас рай в трехкомнатном шалаше. Наверное, у Палыча с тетей Ниной был похожий, только в двухкомнатном. А с мамашей выкрутасы не проходят. Простой факт: когда отец мой дослуживал в захолустной воинской части в звании подполковника, мамашу в нашей части за глаза именовали не иначе как полковником…
   Это лирическое отступление. Сентиментализм и готика – два в одном. Так вот, о Палыче. Курим однажды. Палыч, по обыкновению, под градусом, самым неправильным своим градусом, когда не возникает еще желания побрататься со всем человечеством и приняться за преобразование реальности, но реальность уже определенно кажется тесной и косной, а отсюда – грусть, сопоставимая разве что с похмельем. Курит Палыч, во двор смотрит, взор – как у лермонтовского орла. И говорит мне вдруг:
   – Дурак ты, Витька! Надо было тебе на моей Любке жениться. Одну докурил, потянул из пачки следующую. И заключил:
   – Хотя бы квартиру организовали пятикомнатную, чтобы во время семейных скандалов было где прятаться.
   – Не, Палыч, – отвечаю, – с Любкой так нельзя. Любка у нас принципиальная…
   – Хочешь сказать – и в пятикомнатной достанет? – смеется Палыч.
   И вдруг понимаешь: реальность перестала оставлять горькое послевкусие плохой сигареты. Замечательный человек Палыч! И Любка его замечательная. Принципиальная!
   Рассказываю о них – и чувствую: вроде, все говорю, как было, а не получается вот представить их такими, какие они есть.
   А посему – пусть сами о себе рассказывают.

   Любка
   Можете не верить, но мужики по жизни счастливее баб… ой, простите, женщин!.. ой, нет, все-таки баб – во-он соседка Лидия Петровна тащит две авоськи, каждая размером с нехилый чемодан; какая она, к черту женщина, она просто баба с двумя высшими образованиями и – увы! – обостренным чувством долга перед семьей.
   Итак, мужики счастливее. С чего я так решила? Уж не по аналогии ли с известным принципом: хорошо там, где нас нет?
   Можно, конечно, обратиться к психологии. Дескать, бабы эмоциональнее, принимают близко к сердцу всякую чепуху. Можно, как Лидия Петровна в редкие моменты просветления в череде делишек, дел и деяний, горько посетовать: у мужчин больше свободы, в том числе от бытовых забот, больше простора для творчества. А можно сказать словами ее мужа Анатолия Василича (образование – средняя школа, 1/2 техникума и два года сверхсрочной в Вооруженных Силах): мужик от природы совершеннее, потому как он – созидатель, а баба – только аппарат для размножения. Думаете, возмущусь? Не-а, честно скажу: не знаю. Поглядишь на ту же тетю Лиду – и невольно вывод напрашивается: баба глупее. Да простят меня феминистки и феминисты!
   Что? Слово «феминистка» существует только в женском роде? Да ну, это вы просто моего батю не знаете. Вот уж всем феминистам феминист. Кто сказал бабник?! Ни капельки не бабник… по крайней мере, в текущем столетии. Нет, ну вот клянусь, надо слышать, как он под пьяную лавочку оплакивает женскую судьбу и клянет мужиков, особенно алкоголиков! Мыльные оперы вкупе с рекламой антипохмелина и «умных» стиральных машин отдыхают! Если бы батю слышал кто-нибудь кроме меня и нашего квартиранта таракана Миши с чадами и домочадцами (коих, впрочем, у него дюжин энцать), точно получил бы Пал Палыч Самохин Нобелевскую премию мира.
   Думаю, сейчас папаша пребывает в гармонии с миром. Чтобы в деревне, где еще осталось целых пять дворов, не было хотя бы одного самогонного аппарата и двух увлеченных слушателей – ни в жисть не поверю!
   Ну почему у меня отпуск только в ноябре, а? Кто ж за папашей-то присмотрит?

   Палыч
   Деревня, русская деревня! У стариков – наркотическая зависимость от физического труда, тяжкого труда, которого со времен развитого феодализма так и не коснулся прогресс. Если лишить стариков этой малоприбыльной утехи, у них такие ломки начнутся, что атас.

Когда вырастешь, дочка, отдадут тебя замуж
В деревню большую, в деревню чужую.
Мужики там всё злые – топорами секутся,
А по будням там дождь и по праздникам дождь…

   Эту жизнеутверждающую песню еще прабабка моя, светлой памяти Александра Максимовна, полтора человеческих века прожившая, певала мне, пацаненку. А потом у Любки как-то в школьной хрестоматии видал, это уже в восьмидесятые. Деревня и тогда была не лучшим местообитанием для такого страдающего эстета, как я. Но теперь… Вот однокашник мой и тезка, Пашка Анциферов, чешет мне навстречу по улице, старательно огибая лужу размером с небольшое озерцо, лицо приветливое-приветливое… у-у-у… видать, с похмелья… Такой, ежели кто заденет, и за топор схватиться может, аргумент в полемике незаменимый, потому как весомый и острый.
   – Паш, пойдем полакомимся, – говорю ему вместо приветствия.
   Паша лоб морщит, глазами хлопает. Размышляет: что это такое неприличное я ему предлагаю? и как будет правильнее – обидеться или обрадоваться?
   – Пойдем, говорю, пропустим по стаканчику!
   Как все-таки мало нужно нам для счастья, для гармонии, так сказать, с окружающим миром!

   Любка
   Воскресный вечер.
   Муторное ощущение приближающегося понедельника.
   Возвращаюсь из деревни, обремененная кладью с пищевой ценностью в сколько-то там калорий.
   Тележка, упрямо постукивая, подпрыгивает на давно не асфальтированном тротуаре. Шагаю вперед, голова поднята, плечи расправлены, напеваю про себя классическое: «Я маленькая лошадка, и мне живется несладко…»
   Кракс! Колесо попало в глубокую выбоину. Тум! Тележка завалилась на бок. Чертыхнувшись под нос, с усилием возвращаю тележку в нормальное положение.
   – Вам помочь? – галантно интересуется, поравнявшись со мной, высокий молодой человек.
   Высокий и молодой – вот и все, что я могу отметить боковым зрением. Поворачиваться не рискую, боясь снова потерять контроль над чертовой колымагой.
   «Ха!» – подумалось мне в стиле Эллочки-людоедки.
   – Нет, спасибо, – ответила, как полагается благовоспитанной девушке, невесть почему надеясь, что этого окажется достаточно, чтобы отшить незваного помощника.
   Незваный намека не понял.
   – Странно видеть молодую леди с колясочкой а-ля «бабушка пошла на рынок за покупками».
   – Леди – это которые в иномарках ездят. А те, которые пешкарусом да еще с поклажей – не знаю кто, но точно не леди.
   – Маленькие лошадки, которым живется несладко, – с удивительной прозорливостью определил он.
   – А я думала, вы из тех, кто Баха предпочитает или там Бетховена…
   – Эдварда Грига, – незамедлительно ответствовал незваный. – И все-таки позвольте вам помочь. Как-то неловко: такая содержательная беседа, дама идет с поклажей, а мужчина – с пустыми руками
   – Главное, чтобы не с пустой головой, – ай-ай-ай, какая все-таки я злая!
   – Вы хотите, чтобы я отвязался, точно?
   – Боюсь отвязанных мужиков.
   – Я сразу подумал, что у вас мама строгая… – кажется, умник все-таки начал скатываться в банальность. – Это она вас картошкой нагрузила?
   – Какой картошкой? Это пирожки. И везу я их, между прочим, к бабушке. А зовут меня, если вы еще не догадались, Красная Шапочка. А вы, надо полагать, Серый Волк?
   – Нет, я добрый охотник…
   – На Красных Шапочек? Хотите добрый совет: на Красных Шапочек легче всего охотиться в специально отведенных местах, освещенных красными фонариками. Иначе рискуешь испортить себе пищеварение, нарвавшись на несъедобную особь…
   Вот, собственно, и все.
   А папаша еще удивляется: почему же его Любка не замужем?

   Любка
   Сразу же после обеденного перерыва в офисе материализовалась худенькая фея с глазами в пол-лица… я бы сказала, что она впорхнула, но впорхнуть она никак не могла, ибо прикована была к нашей грешной земле гигантской сумкой.
   – Косметика ведущих российских и зарубежных производителей! – бойко затараторила она. Текст знает назубок, добавить чуть-чуть экспрессии – и вообще любо-дорого было бы слушать. – Посмотреть не желаете? У нас дешевле, чем в магазинах!
   Дымит хорошо, а огня, вопреки расхожему утверждению, не наблюдается.
   Просящий взор устремлен на меня. Еще бы! Все дамское население нашего офиса, исключая меня, старше пятидесяти, мы же не косметикой торгуем! В этом возрасте иллюзий уже почти не остается – как по поводу своей внешности, так и по поводу навязчиво рекламируемой дешевизны в сочетании с качеством. А что, замечательный, между прочим, слоган: «Дешевле только сыр в мышеловке!» Опасаюсь только, в итоге мыши выяснят, что сыр им втюхали все-таки за деньги, причем с офигенной наценкой.
   Фея прилежно договорила текст и умолкла, опасаясь добавить что-то от себя. Судя по выражению ее лица, внутри аккуратно причесанной головки обитала одна-единственная мысль: «Ну купите хоть что-нибудь! Я топала с баулом на четвертый этаж, у вас даже лифта нет, а вы…»
   Надо прервать ее мучения. Но деликатность, увы, в числе моих достоинств не значится.
   – Мы косметикой не интересуемся, спасибо, – я честно старалась подпустить в голос нотку дружелюбия, но получалось немногим вежливее, чем классическое: «А не пошла бы ты на…»
   Мысли и чувства феи незамедлительно отобразились в огромных ее глазищах: и правда, на кой черт этому синему чулку (мне, то есть) косметика?
   – Денег у нас нету, – мягко пояснила воспитанная Анна Михайловна. – До зарплаты два дня…
   Зря она это сказала, ох, зря! Фея тут же ухватилась за паутинку надежды:
   – Ну… может быть… я послезавтра…
   – Не может! – безжалостно добила страдалицу я. – А «Послезавтра» – это фильм такой америкосовский, про конец света.
   Фея взгрустнула, вздохнула – и дематериализовалась.

   Палыч
   В юности я пытался быть стоиком. Но к зрелости скатился в цинизм. Сейчас, пожалуй, эволюционировал в эпикурейца. То есть созерцание поросшего бурьяном наследственного земельного участка площадью в один га (плюс-минус полтора лаптя) доставляет мне большее эстетическое наслаждение, нежели вид трудящейся в поте лица своего соседки баб Лиды. Баб Лида – человек-комбайн, биоробот предпоследнего поколения… а как бы иначе она, трудясь в одиночку на своем га, ухитрялась обеспечивать сельхозпродукцией троих детей, девятерых внуков и возрастающих в той же прогрессии правнуков. Все потомство баб Лиды городское. Для обеспечения духовной связи с родиной баб Лида накопила на «Жигуленок» каждому из трех сыновей и заказала у деревенского умельца самогонный аппарат. Дети и внуки охотно навещают старушку и не менее охотно припадают к живительным родникам малой родины. Чередуя свой досуг между полем и «поляной», они уравновешивают пользу и вред, сиречь сводят КПД своих сельхозманипуляций к нулю.
   Я же человек высокой культуры быта, в переводе на нормальный язык – давно забил на все и не парюсь. А яблочки – они с веток и так падают. Люблю витамины под… под настроение, одним словом. А под хорошую книжку могу пару килограммов умять в один присест. Не случайно, наверное, супруга намекала мне, что я растительноядное… Правда, помалкивала, что еще и рогатое. Жаль только, отдых в стороне от цивилизации скоро сделает меня всеядным читателем. Сначала я прочел те полторы дюжины книг, которые привез с собой. Потом наведался в семейную сокровищницу знаний и среди паутины и, пардон, мышиного помета откопал пусть не великий клад, но и не малый – еще два десятка относительно сохранных, разве что грызунами попиднадкусанных, томов. Сейчас наступил период бескнижия.
   Те четыре-пять томиков, которые привозит Любка («Больше не понесу, мне по статусу не полагается ничего тяжелее компьютерной мышки тягать!»), мою деликатного свойства проблему не решают. Когда был дочитан учебник по высшей математике, что знаменовало торжество деревенской скуки над ограниченным интеллектом потомственного гуманитария, я начал всерьез подумывать, а не стоит ли взяться за перо и…
   Пера под рукой, к счастью для потомков, не оказалось, нашелся только огрызок химического карандаша, коим я прямо на форзаце учебника по высшей математике вандальски начертал: «Счастливый читатель похож на дикаря, который в привычных и порядком надоевших джунглях вдруг увидал чудо, ну, скажем, летающую машину. Вдумчивый читатель – человек цивилизации. Он лишен первозданного восторга перед неведомым творением человеческой мысли, но испытывает закономерную гордость за это детище цивилизации, ничуть не страдая, что имеет весьма смутное представление о том, «как это работает». Творческий человек – знаток, для которого нет уже пленительной загадки, и все же он счастлив; его счастье в другом – он умеет строить летающие машины, он способен окрылить свою мысль и мечту».
   Оставался чистым еще один форзац, и я, потаращившись с четверть часа в окно, прилежно заскрипел: «Историки и писатели, обращающиеся к прошлому Отечества, делятся на две группы. Те, кто в первой, напоминают футбольных фанатов: «Спартак» опять продул и опять всухую, но он все равно круче всех, потому что я болею за «Спартак»! Начать спорить с фанатом – добровольно записаться во враги. Для представителей второй группы пространство истории – полигон для отработки фантазии и остроумия. «А вы знаете, что Иван Грозный страдал от Эдипова комплекса?» «А вы в курсе, что Петр I был гомосексуалистом, а Екатерина II – лесбиянкой? Да это же доказанный факт!»
   А мамонтов истребили инопланетяне, прилетевшие на межгалактическое сафари, что же до динозавров…
   Вы спросите: кто вызывает большее уважение у меня? Ни те, ни другие. Самовлюбленный враль-приятель ничем не лучше откровенного, патологического врага…»
   Да, куда-то меня не туда занесло. И вдохновение иссякло до последней капли.
   И форзац исписан…
   Я снова с надеждой уставился в окно, машинально считая падающие с моего любимого синапа яблоки: раз… два… три…
   М-дя… Задачка: у Паши было четыре яблока, а у Вити пол-литра. Вопрос: прогонит ли Витя Пашу, если в придачу к четырем яблокам Паша принесет полбатона «Докторской» и два огурца?
   Я привык доверять только эмпирическим умозаключениям. Опыты и еще раз опыты – вот наш путь!

   Любка
   Опаздываю с перерыва на трижды любимую работу. Высматриваю троллейбус, как Ассоль – алые паруса. Только вот жаль, что, в отличие от нее, быстро утрачиваю надежду, а вместе с ней и терпение. Видно, опять где-то что-то оборвалось. Вовремя уже не успеть… Надо было ехать на маршрутке. Но так как теперь все равно поздняк метаться, буду ждать троллейбус. Хотя бы из чистого, незамутненного размышлениями о последствиях упрямства, вот!
   Уж полдень близится, троллейбуса все нет… А до конца обеденного перерыва – пять минут. Кушай, Люба, дулю с маком – вдохновенно и со смаком!
   В сторонке хмуро покуривает средних лет майор с лицом армейского интеллигента рубежа XX–XXI веков: приклеенное на веки вечные выражение безнадежного равнодушия ко всему и вся. Вот и папенька мой что-то частенько стал повторять: ничто в этом мире не стоит и минуты беспокойства. Голова майора кажется непропорционально маленькой – не иначе как из-за фуражки с высоко задранной тульей. Эх, дядя, будь у тебя хотя бы еще одна извилина, кроме предусмотрительно вмонтированной в фуражку, допетрил бы, что эдакого фасона головные уборы в моде были у героев, косточек которых до сих пор не сосчитать по русским полям да овражкам… А с другой стороны – да куда ж ты денешься, хоть в лиловые штаны – да оденешься.
   Злая ты, Любовь Пална! Странно, вроде бы не голодная, а все равно злая. Нет бы наслаждаться нежданно выдавшейся минутой досуга, лазурным небом, ласковым солнышком, свежим ветер… кхе-кхе-кхе.
   О, а вот и моя экологически чистая транспортюга! Поехали!

   Палыч
   Отпуск закончился, учебный год еще не начался. Томительные дни, наполненные подсчетом пылинок на стеллажах. На днях нагрянет комиссия, проверяющая нашу готовность к учебному году. Результат известен заранее, но все стоят на ушах – дань традиции. После приемки будут на бровях. Потому как древнее языческое божество, именуемое Русским Авосем, требует соответствующих жертвоприношений. Жертвоприношения неизменно сопровождаются ритуальной фразой: «Ух-х, пронесло!»
   Я иронизирую? Нисколько! Когда в малышовой рекреации окна намертво забиты перед проверкой гвоздями-соткой, дабы ничего не отвалилось в неподходящий момент, в коридоре – слепой кишке – проводка свисает лианами, а на ученический стул невозможно присесть без соблюдения сложной процедуры, обеспечивающей его устойчивость… Зато под каждой пожелтевшей от времени розеткой начертано свеженьким пунцово-красным лаком: «220 В». Лаком для ногтей, ага. Красной краски в нужный момент не обнаружилось, и завхозша пошла на неслыханные жертвы. Все во славу Авося.
   А мне-то что? У меня кабинет так густо увешан стендами, что облупившейся краски почти и не видно. Помыли окна – и порядок… Стенды, правда, давно уже не новые, в последний раз подновлялись не то к XXVII, не то к XXVIII съезду КПСС, но на то у меня и кабинет историко-архивный. Это я придумал, чтобы всякие инициативные на словах граждане не доставали.
   Конец августа. Пыль. Разомлевшие толстые мухи. Невнятная тоска.

   Любка
   День начался, как всегда. После того, как будильник охрип до треска, силясь меня вразумить, я выпала из уютной кровати в негостеприимный мир. Так холодно и неуютно бывает, наверное, цыпленку, впервые выбравшемуся из-под крыла наседки. Я смерила будильник уничтожающим взглядом: ух, ё! Времени в обрез. Через ноги натянула юбку. Собралась с мыслями, и джемпер натянула все-таки через голову. Заглоченный целиком бутерброд слепо тыкался в организме в поисках пищевода, благо еще – с маслом был.
   В набитом битком автобусе народ занимался единственным общепризнанным видом утренней зарядки – разминкой языка. Ругали всех – от правительства до начальства автопарка.
   Выхожу, едва не чертыхнувшись в гостеприимно раскинувшуюся на остановке лужу. Дальше шагаю уже далеко не так уверенно.
   Древний, избитый тысячами ног асфальт щедро усыпан пустыми упаковками хрустящей картошки, орешков, сигарет… Порою попадаются использованные презервативы. В созерцании всех этих прелестей приятного мало. Но что прикажете делать, если приходится постоянно смотреть вниз, выбирая, куда поставить ногу! Чуть было не наступила на очередной презерватив, матюгнулась про себя, чертыхнулась вслух… А чего вы еще ждете от девственницы почти что тридцати лет от роду, от недотроги и чистюли?
   Да, такая вот я, прошу любить и жаловать! Спросите: кого жду? Не иначе как того самого рыцаря на белом коне, который из баллад перекочевал в анекдоты? Мне, вообще-то, на масть коня плевать, пусть будет хоть вороной, хоть гнедой, хоть сивый мерин, хоть Конек-Горбунок! И конь, вообще-то не обязателен, пусть приедет на авто – не на иномарке, так хотя бы на «жигуленке», не на собственном, так хотя бы на такси… Да и авто, вообще-то, можно заменить трамваем. И рыцарь, вообще-то, не обязателен. Пусть будет обычный нормальный мужик. Не алкаш, не нарик, не бандюга, не хам, не чудо природы, которое ниже пояса мужик, мозгами – баба, душою – дитё малое.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация