А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сын игромана" (страница 8)

   14

   А Тимка сидел тем временем в электричке, увозившей его все дальше от Москвы. Решив отправиться в поисках отца по белу свету, он прямо из школы поехал на вокзал: само слово «странствие» связывалось в его сознании с пригородом, с хождением по земле босыми ногами. Перед глазами встала деревня, где они с мамой прожили лето у бабули, маминой бабушки. По привычке Тимка обрадовался, но тут же вспомнил, что теперь увидит их обеих очень не скоро. Наверное, к тому времени он уже станет взрослым и бородатым и мама с бабулей не узнают его… От этих мыслей опять защипало глаза. Надо было крепко взять себя в руки, чтобы не сойти на первой же остановке и не пересесть в электричку, идущую назад в Москву.
   Чтобы отвлечься, Тимка повернулся к окну, за которым проплывали уже не городские улицы, а пустые осенние поля. Вон вдали высятся стога сена, сверху прикрытые чем-то вроде намокших коричневых ковриков. Где он будет сегодня ночевать, в таком стогу? Больше ему негде, ведь он теперь путник, принадлежащий этой вечерней тоске, этому осеннему одиночеству. У него нет ничего, кроме цели, ради которой положено долго и терпеливо выносить всякие трудности, невзгоды… И самая главная из них – разлука с мамой, с домом, который он помнит с того времени, как начал что-то соображать…
   За окном быстро сгущались сумерки, небо заплакало дождем. По стеклу наискось побежали аккуратные дождевые струйки, словно кто-то расчерчивал школьную тетрадь в косую линейку. Прощай, школа, прощайте, спокойные уроки Людмилы Викторовны, мальчишеская возня на переменах, шабутной, не знающий беды Славик… Прощай, хорошенькая выскочка Лиза Карлова… Тимка уже никогда не вернется в класс. Выдержит ли он то, на что сегодня себя обрек? Но если не выдержать, кто же найдет украденного злой силой папу? Это правильно, что тимкин путь оказался таким тяжелым, ведь иначе не будет подвига. Как говорила сегодня Людмила Викторовна: чтобы выручить из беды близкого человека, надо совершить подвиг…
* * *
   Вдруг по громкоговорителю объявили название следующей остановки. Тимка встрепенулся: до сих пор ничего не объявляли, а может быть, он, занятый своими мыслями, просто не слышал. Но это название нельзя было не услышать: поезд подходил к станции, где живет бабуля!..
   Получалось, что на вокзале Тимка выбрал то направление, по которому они с мамой отъезжали летом в деревню. Но это вышло нечаянно, как говорят взрослые, подсознательно. Он не думал ехать к бабуле, ведь подвиги должны начинаться с нуля, в незнакомом месте и вдали от родных людей. Просто Тимка не знал других вокзалов, других направлений. Занятый разлукой с любимым прошлым, он машинально вышел на ту платформу, с которой отходили поезда в деревню к бабуле…
   Несколько секунд прошли в нерешительности: надо бы ехать дальше… Но как только поезд замедлил ход, ноги сами подняли Тимку с вагонной лавочки, руки подхватили портфель, покачивавшийся над головой на багажном крючке. Редкие пассажиры с любопытством оглядывали мальчика, который собрался выходить поздним вечером из электрички – один, без взрослых… Пол вагона раскачивался, тамбур дохнул в лицо застарелым табачным перегаром… И вот уже Тимка спрыгивает с вагонной подножки в моросящий дождь и сгущающую темноту. Его встретили особые загородные запахи перестоявшей травы, размокшей глины, отсыревших деревянных мостков на рельсах. Это были до сих пор неведомые ему запахи пригородной поздней осени.
* * *
   Знакомая платформа словно состарилась с тех пор, как он был здесь летом. Пышные деревья за оградой станции превратились в облетевшие ветки, каждая из которых была унизана капельками дождя. Внутри каменной клумбы, где летом высились горделивые мальвы, теперь лежали пустые вымокшие былки стеблей. Из пассажиров никого не было. Словом, из прежней статной красавицы платформа превратилась в убогую сгорбленную старушку. Ее красили только глядящие издали рябины с корзинками ярко-оранжевых и рубиново-красных ягод.
   Но иначе и не может быть, решил Тимка: раз в его жизни случилось несчастье, то и все вокруг должно измениться. Настоянная на дождях свежесть и разлитая в воздухе тоска обостряли чувства. Свежесть бодрила: он выбрал правильный путь. А тоска, заглушая ее, нашептывала, как трудно будет идти, как бесконечно странствие и как сосет сердце одиночество. На выцветших глазах старушки-платформы опять блеснули дождевые слезинки…
* * *
   С Тимкой бывало так, что все придуманное им словно оживает и начинает развиваться самостоятельно, иногда враждебно по отношению к Тимке. Мама называла это «потерять грань между фантазией и действительностью» – так она объясняла однажды врачу. А врач ответил: «У мальчика чересчур развито воображение». Он обещал, что это пройдет «вместе с детством». Но ждать, когда пройдет детство, еще очень долго…
   Тимка поежился: один посреди быстро надвигающейся ночи, он был сейчас беззащитен от своих собственных фантазий. Вот придумает что-нибудь такое, чего сам испугается, – кто его будет успокаивать?.. Кто объяснит, что все это просто выдумки?..
   К тому же сегодня дело обстояло не как всегда. Ведь злые силы, похитившие папу, должны догадываться и о том, зачем этот мальчик идет сейчас в темноту по скользкой от глины тропинке… Наверняка они не упустят случая ему навредить!
* * *
   Тимка вошел в облетающую березовую рощицу и замер: со всех сторон к нему тянулись узловатые руки леших в широких лоскутных рукавах, пляшущих на ветру. От них так и сыпались круглые листочки-заплатки, лимонные, ярко-желтые, коричневые… А с намокшей бересты тут и там глядели лукавые нехорошие глаза – круглые, как сучки на стволах, и прищуренные, как трещины коры. Вслед за глазами на стволах обозначились мучнисто-бледные ухмыляющиеся рожи, иссеченные пепельными морщинами. Тимку обступили лешие, дразнясь и кривляясь, вся свора вразнобой галдела о том, что он никогда не найдет своего папу:
   – Не найдеш-шь! Не с-суме-еш-шь! Только с-сам попадеш-шься!
   – Найду! – вне себя крикнул Тимка.
   – Иди с-сейчас ж-же назад! Тогда мы с-соглас-сны отпустить тебя подобру-поздорову… Но ес-сли будеш-шь упорс-ствовать, не ж-жди пощ-щады!
   Эта жуткая встреча подтверждала, что папу действительно держат в плену существа вроде этих леших. Эти лешие были из того же самого мира, где томится сейчас настоящий папа. Потому-то они обо всем и знают. К тому же лешим не нравится, что Тимка вышел на поиски, не зря они предлагают ему вернуться…
   – Все равно найду, – повторил Тимка.
   Тут же налетел ветер, лешие стучали своими скрипучими деревянными ладошами, свиристели и улюлюкали на все лады. В этой мешанине звуков было много оттенков, от грубой угрозы до пронзительной жалобы. Но то и другое бросало Тимку в дрожь. Неизвестно еще, кого страшней встретить, великана или карлика…
   – Я вас не боюсь! – в отчаянии закричал Тимка, чтобы уверить в этом также и самого себя.
   – Не боиш-шься?.. Боиш-шься?.. – на разные голоса повторили лешие. – Иш-шь ты каков! Покружиш-шь теперь по лесу, поищеш-шь выхода!
   Острый сучок цапнул за плечо, по щеке хлестнула мокрая ветка: лешие перешли в наступление. Надо было немедленно сделать что-то такое, что должно вызволить Тимку из их скрюченных рук, похожих на лесные коряги. Когда Герде в ее странствиях повстречались снежные чудища, она читала «Отче наш»… Если бы Тимка знал эту молитву, он, наверное, тоже смог бы отбиться от леших. Но он знал только первую строчку: «Отче наш, иже еси на небесех…» Так обычно начинала молиться бабуля, вставая перед иконой утром и перед сном.
   Но оказалось, хватит и одной этой строчки. Внезапно Тимка вырвался от лешего, оставив на сучке клочок своей куртки. Подтянул на локоть портфель, чтобы можно было зажать пальцами уши, и бросился со всех ног сквозь приглушенные теперь завывания. Он бежал, боясь заблудиться, ведь лешие грозились не выпустить его! Однако вскоре деревья стали редеть, впереди возник знакомый холмик, с которого начинался спуск в деревню – прямо к дому бабули, которая жила с краю.
   Этот путь Тимка проделал молниеносно: одним духом взбежал на холм, потом поскользнулся на глине и съехал вниз, будто с ледяной горки. К порванной курточке теперь следовало прибавить безнадежно измазанные брюки. Хотя какое это могло иметь значение? А все-таки имело, ведь сейчас ему предстоит показаться на глаза бабуле…
   Осевшая калитка скрипнула под рукой – гораздо жалобнее и протяжней, чем летом. Здесь продолжалось то же, что и на платформе: все изменилось после того, как с папой случилась беда. И забор потемнел, и плети малины совсем пригнулись к земле, а мокрое крыльцо кажется таким маленьким, таким жалким…
   Тимка с надеждой постучал в дверь: как только он увидит бабулю, уныние должно рассеяться. Все вокруг может поникнуть, склонить голову и опустить руки, но сама она обязательно встретит внука стойкой и прямой, и не только с виду.
   А может быть, будет еще лучше… В сердце шевельнулась чудесная надежда: вдруг бабуля объяснит ему, как объясняла обычно, что все страшное придумано самим Тимкой и никакой беды по-настоящему нет? Разве такое бывает – чтобы украденный человек сидел дома за компьютером?.
   – Господи! Да это никак Тимошка!
   Окна в домике стали из черных желтыми, дверь заскрипела, и на крыльцо упал скошенный квадрат света. Темные тени разбежались в стороны, затаившись там до поры. А перед Тимкой, смущенно переступающим на месте выпачканными глиной ботинками, лицом к лицу стояла бабуля.
   – Что стряслось? Ты с матерью? – тревожно спросила она, вглядываясь в темноту за его спиной.
   – Нет, – потупился Тимка. – Я сам приехал…
   – Один? – не поверила она.
   – Один…
   Больше всего ему сейчас хотелось кинуться к бабуле, спрятать лицо в знакомый выцветший фартук, пахнущей молоком и частыми стирками. Уткнется в него, заплачет – и все плохое исчезнет, как разбегаются от света ночные тени.
   – Да говори, что такое?! – не сдержавшись, заторопила бабуля, всегда такая степенная и немногословная. – Мать жива-здорова?.. А батька?
   – Его украли, – уныло произнес Тимка.
   – Господи помилуй! Как это – украли?!
   – Вообще-то он с нами живет, но это уже не он… Ну вот как будто из него середину вынули и спрятали, так что теперь он ненастоящий, – путаясь, объяснял Тимка.
   – Как так – нутро вынули? – допытывалась она. – Операцию, что ли, делали? Он что, болеет?
   – Не было никакой операции. Папа здоров, только это уже не он…
   – Не он? – переспросила бабуля и некоторое время молчала.
   Было слышно, как с желоба крыши каплями стекает вода. Где-то вдалеке прокричала ночная птица…
   – Погоди, Тимошка, говори толком. Расстались, что ли, родители – мать другого отца тебе привела?
   Тимка повторил все сначала: у них украли настоящего папу, которого подменили другим, не обращающим на них с мамой никакого внимания. Этот подменный папа целый день сидит за компьютером, даже на работу ходить перестал. А где настоящий, никто не знает, – настоящего надо искать! Наверное, его забрали какие-то злые силы, вроде леших из березняка возле станции…
   Выпалив все это единым духом, Тимка ждал, что скажет бабуля: успокоит его или определит беду как нешуточную.
   Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказала. В ее глазах остановилось раздумье – не то чтобы недоверчивое, но какое-то оценивающее, припоминающее. Выходит, она и сама знала, что подобные вещи в жизни случаются, и сейчас вспоминала о них? Этого Тимка боялся больше всего: рухнула надежда услышать, что он просто-напросто болтает чушь.
   – Да-а, – словно очнувшись, протянула бабуля. – Вот оно, значит, как… Ну, пойдем домой, чего тут на крылечке…
   Вслед за ней он молча переступил порог.
   – Мать-то предупредил, куда едешь?
   – Разве бы она меня отпустила? – возразил Тимка. – Я теперь долго домой не вернусь, много лет… пока не найду папу!
   – А матери как быть? – спросила бабуля, натягивая стоящие у двери резиновые сапоги. Они по очереди чавкнули, налезая ей на ноги. – Одно дело, с батькой у вас неладно, так еще и ты пропадешь!
   Потом она выпрямилась, сняла с крючка телогрейку и накинула на голову платок.
   – Куда, бабуль?
   – Схожу тут к одним. У них телефон беспроволочный есть, весь с ладошку… ну, какой все теперь покупают…
   – Мобильник? – догадался Тимка.
   – Не знаю, как у вас называется. Мать-то, поди, с ума из-за тебя сходит! – бабуля уже держалась за скобу двери. – Ну посиди пока тут, я скоро…
* * *
   Оставшись один, Тимка почувствовал, что все-таки ему стало легче: бабуля взяла беду в свои руки и сразу начала действовать. Вот сейчас она успокоит маму, а там, глядишь, и насчет папы что-нибудь придумает… А Тимке пока можно отдохнуть, ведь уже сколько времени он был странником.
* * *
   Комнатка (бабуля называла ее горницей) после всех ужасов пути казалась особенно уютной. Главное, она защищала от темноты – не только той, что глядела в щели оконных занавесок, но и той, в которой пропадают украденные люди и совершаются всякие страшные дела.
   Бабуля ушла, но все вокруг было наполнено ее еще не выдохшимся присутствием. Вещи чинно стояло по своим определенным местам. Ходики над столом равномерно тиками, и в такт их постукиванию качался из стороны в стороны маятник. Высоко в углу висела икона, а переднюю стену занимали знакомые Тимке фотографии, казавшиеся сейчас живыми: вот-вот заговорят…
* * *
   Он давно уже выспросил все про тех, чьи лица смотрели на него из картонных и деревянных рамок. Сверху – прадедушка Тимофей, в рубашке со сбегающей на грудь вышивкой, такие рубашки, объясняла мама, называют косоворотками. Сам прадедушка немолодой, но еще не старый, не в бабулиных годах. У него большой лоб, расчесанные на сторону волосы и светлые глаза, в которых затаилась печаль: снимался в начале войны, перед тем как уйти на фронт…
   Тимка знал то, чему в тот день не хотел верить прадедушка: с войны он так и не вернулся. О нем долгое время не было никаких вестей – не знали, живым ли его считать или убитым.
   Бабуля рассказывала, что соседки предлагали ей спросить об этом судьбу, то есть погадать. Надо было насадить на кончик иглы хлебный шарик, в ушко продеть крепкую нитку и, держа ее на весу, водить шариком перед той самой фотографией, на которую сейчас смотрит Тимка. Хлеб должен был показать, жив прадедушка или нет. Потому что он «душу живую чует»: перед лицом покойника хлебный катышек качается поперек, как лежат в могилах мертвые; а если человек жив, подскакивает вверх-вниз, как растут и ходят живые.
   – Это правда? – спросил у бабули Тимка, когда она рассказывала.
   – Хоть бы и правда, гадать я не стала. Это грех – гадание.
   – Почему грех?
   – Бог человеку будущего не показывает, – объяснила бабуля. – Придет время – придет и будущее, а заранее знать нельзя…
   – Значит, ты не стала гадать. Ну и что дальше? – требовал Тимка продолжения рассказа.
   – А дальше что ж… Ждала, ждала, что мой сокол живым вернется… Потом уж узнала: убили его в первый же год войны…
* * *
   Ниже висела фотография бабушкиной дочки, которая как раз и была настоящей тимкиной бабушкой, мамой его мамы. Она умерла на стройке в Сибири, откуда прислали потом этот снимок: девушка-работница в ватнике и пестром платочке, совсем молодая, а глаза грустные. Про нее рассказывали свою историю: она очень любила дедушку, маминого отца, который – Тимка хорошенько не понял – куда-то от нее подевался. Тогда она решила ехать на стройку, где много людей и не так тоскливо ждать (выходит, надеялась, что дедушка вернется). А через год ее придавило в тайге упавшим деревом.
* * *
   Дальше шли фотографии живых: бабушка возле раскрытой в сад калитки, мама в школьном коричневом платье, Тимка маленький в разных видах: и под столом, и с котенком, и с огурцом во рту. Знакомые карточки, у них в Москве тоже есть такие. И одна самая главная, на которой заснята вся их семья: папа и мама, смеясь, держатся за руки, а он, Тимка, выглядывает снизу. До чего же счастливыми они тогда были!..
   Живые и мертвые… Тимка смотрел на фотографии, охваченный какой-то важной, не до конца додуманной мыслью. А жив ли его настоящий папа? Вдруг те, кто украл, убили его, чтобы он никогда не смог вернуться домой? Герда спрашивала у цветов, побывавших под землей, нет ли там Кая. Но это сказка – а вот если спросить у фотографий? Ведь прадедушка Тимофей и мамина мама тоже побывали под землей!..
   Вдруг Тимке пришло в голову погадать с иглой и хлебным шариком, как когда-то предлагали бабуле. Конечно, это нехорошо, человек не должен знать свое будущее. Но потом он попросит прощения, а сейчас ему просто необходимо установить, что папа жив. Если он этого не сделает, у него просто сердце лопнет от такой неизвестности.
   Дрожащими руками Тимка достал из комода деревянную, поеденную жучком шкатулку, где у бабули хранились принадлежности для шитья. Откинул крышку, отмотал самых толстых ниток и продел сложенный вчетверо жгутик в ушко большой иголки, которую бабуля почему-то называла цыганской. Потом поискал хлеба, на столе, под салфеткой, лежала початая серая буханка, какие всегда продавались в здешнем магазине. Странный какой-то хлеб, не поймешь, черный или белый. Но сейчас Тимке было все равно, он слепил хлебный катышек, проткнул его кончиком иглы, потом взобрался на стул и с замирающим сердцем подвел свою странную удочку к первой фотографии. Что сейчас будет: подтвердит ли хлеб, что прадедушки уже нет в живых?
   Хлебный шарик танцевал на нитке как попало, то вверх-вниз, то поперек – непонятно, что и думать. Потом Тимка сообразил, что у него просто руки дрожат. Пришлось последить за собой, чтобы этого не было. Тогда шарик вовсе остановился.
   Тимка вздрогнул, когда нитку в его руке повело из стороны в сторону – поперек, «как лежит покойник». Он чуть не свалился со стула от сильных чувств. Прадедушка, перед лицом которого из стороны в сторону покачивался хлебный шарик, взглянул на правнука с осуждением, мол, говорила тебе бабуля, что гадать негоже! Небось ей не меньше твоего хотелось узнать, вернется ли ее муж живым. А вот выдержала, не стала пытать судьбу! Бог не открывает человеку будущего, значит, и нечего…
   – Прости, прадедушка, – вслух сказал Тимка. – Я, раз уж начал, спущу хлебушек еще три раза… Всего три, и больше не буду!
   Надо было проверить действие хлеба на бабушке, маминой маме, потом на ком-нибудь из живых… А потом будет самое страшное – узнать про папу!
   Вот оно, юное бабушкино лицо. Глаза не только грустные, а еще как будто и удивленные: что, мол, со мной случилось, почему так несчастливо сложилась жизнь? Ведь я любила, а меня бросили. И потом еще это дерево, рухнувшее как раз в тот момент, когда мы с подружкой измеряли ширину делянки… Если бы не оно – будь спокоен, я дождалась бы твоего дедушку! Уж я бы сама его разыскала, коли он начисто про меня забыл…
   – Искать трудно, – покачал головой Тимка.
   – Когда любишь, найдешь, – беззвучно пообещали совсем девчоночьи бабушкины губы.
   – Значит, и я?..
   – А то как же… И вот еще что: разыщи уж, кстати, и деда… раз уж самой мне не довелось…
   – Я его никогда не знал! – встрепенулся Тимка. – И потом, сперва мне надо найти папу!
   – Одно с другим вяжется, – загадочно сообщила бабушка.
   – Лучше скажи, что ты знаешь о моем папе?..
   Но она уже снова закаменела лицом, как до разговора, и выглядела теперь не больше чем фотографией.
   Тимка опустил на уровень ее снимка иглу с хлебной насадкой. Ну надо же – тоже качается поперек!
* * *
   Теперь наступила очередь живых. Закусив губу, Тимка подвел свою удочку к общему семейному снимку и задержал возле маминого лица. Через секунду хлебный шарик подпрыгнул вверх-вниз, как «растут и ходят живые». Перемещая его к лицу бабули, а после к своей собственной, смеющейся на снимке физиономии, Тимка думал о том, что сейчас ему понадобится все мужество, какое в нем только есть. И даже гораздо больше… Сбоку наплывало веселое папино лицо, стоит лишь сдвинуть нитку в сторону, и все станет ясно… Но легко ли решиться на этот последний шаг?.. А вдруг хлеб покажет самое худшее?!
   За дверью послышались приближающиеся шаги бабули. Значит, теперь или никогда! Тимка закрылся одной рукой, приставил к глазам растопыренную ладошку, из-под которой косил, как зайчонок, на свою удочку…
* * *
   Вышло очень странно: хлебный катышек остановился вообще, не двигаясь ни в длину ни в ширину, ни так ни иначе. Получалось, папа теперь не принадлежит к миру живых, но не принадлежит также мертвым. А ведь Тимка и прежде думал, что он в каком-то особом месте, где жизнь вообще идет иначе – то есть не настоящая жизнь, а какой-то ее муляж, какая-то условная подделка… Самое главное теперь – найти это место, а там уже разыскать томящегося там папу и освободить во что бы то ни стало.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация