А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "У нас в саду жулики (сборник)" (страница 1)

   Анатолий Михайлов
   У нас в саду жулики

   Грустный вальс

   Гнилая вода

   Я придвинул бланк и, поклевав чернильницу, нацарапал: «МОСКВА САВВИНСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ 5 КВАРТИРА 14 КОЗАРОВЕЦКОМУ МЕНЯ ВЫЗЫВАЛИ ГАЛИНЕ БОРИСОВНЕ».
   Телеграфистка пробежалась по количеству слов и протянула мне бланк обратно: оказывается, надо еще дописать свою фамилию.
   Я почесал затылок и, заменив правую руку на левую, накорябал: МИХАЙЛОВ.
   Уже полез в карман за деньгами, но в последний момент вдруг вспомнил, что передо мной не конверт, а в телеграмме почерк у всех одинаковый, и, заметая следы, решил свою фамилию зашифровать.
   Буду теперь Ковалев – и, зачеркнув засекреченного МИХАЙЛОВА, засветил свою подпольную кликуху.
   Телеграфистка опять поводила пальцем и вернула мне бланк обратно: оказывается, зачеркивать не положено, и пришлось переписывать еще раз.
   Добравшись до КОВАЛЕВА, я задумался: а как же ты теперь поймешь, что это я, и неожиданно сообразил, что и тебя тоже не помешает засекретить.
   Я схватил еще один бланк и написал: «МОСКВА УЛИЦА ГЕОРГИУ-ДЕЖА 12 КВАРТИРА 84 СЕРЕГИНУ ПОЗВОНИ КИСЕЛЕВУ ПЕРЕДАЙ МЕНЯ ВЫЗЫВАЛИ ГАЛИНЕ БОРИСОВНЕ КОВАЛЕВ».
   Но в результате снова засомневался: ведь Стасик тоже не поймет, что я – это КОВАЛЕВ, а ты – КИСЕЛЕВ, и, продублировав твой адрес, уточнил: «ВОЛОДЯ СРОЧНО ПОЗВОНИ СЕРЕГИНУ ОБЪЯСНИ ЧТО КОВАЛЕВ ЭТО Я КИСЕЛЕВ ЭТО ТЫ КОВАЛЕВ».
   Но и на этот раз сомнение меня не покинуло: хоть и прибавилось двадцать восемь копеек, ты все равно ничего не поймешь.
   Я вытер капли пота и, скомкав каждый бланк, выбросил их в урну.
   Уже было вышел на улицу, но в последний момент все-таки возвратился и, не оставляя улик, выудил весь свой улов обратно.
   А уже на мосту все четыре бланка разгладил и, разорвав на мелкие кусочки, пустил бумажными корабликами в Магаданку.
   Теперь-то уж доплывут.
   Магаданка – это название нашей речки, что в обратном переводе с чукотского значит ГНИЛАЯ ВОДА.

   Как видишь, наши прогнозы оправдываются, и тетя Галя (тебе от нее персональный привет) не дремлет.
   Пишу на буфетном столике напротив багажной стойки, и через пятнадцать минут начало регистрации рейса на Москву. Осталось заклеить конверт и попросить кого-нибудь из вылетающих опустить его в Домодедове.
   Подробную информацию (с момента моего последнего возвращения в Магадан) вперемежку с уже заправленными главками перешлю при первой оказии.

   Все, закругляюсь. Вчерашние штаны хотя и сушатся в бараке на веревке, рука, перестав дрожать, уже привычно тянется к перу.

   Аэропорт, 56-й километр Колымской трассы
   Тося.
   09.06.73.

   P.S. Послезавтра выезжаю на гидрологический пост в Омсукчан и на своем посту открою по врагам народа прицельный огонь…

   И все-таки обидно

   И все-таки обидно: в моем возрасте Франсуа Вийона уже давным-давно повесили, а меня еще только хотят поставить на ноги. Но недаром же говорят в народе, что плох тот солдат, который не мечтает стать генералом.
   Я даже придумал такую шутку: если тебя хотят поставить на ноги – не опускай рук, а если тебя хотят повесить – не вешай носа.

   Ну, а теперь шутки в сторону, и все по порядку.

   Объяснительная записка

1
   Бригадиру пилорамного участка
   Магаданского леспромхоза

   Сегодня, 21 декабря 1970 года, в 3 часа 48 минут, во время очередного обхода я обнаружил валяющуюся на снегу накладку. Когда я растапливал бак со льдом, накладка ударом тяжелого предмета была выбита, и вместе с сорванным замком с территории производственного цеха было похищено 14 (четырнадцать) новогодних елок.
   Предлагаю в оставшиеся до Нового года ночи всем сторожам дежурить в цеху, а бак с питьевой водой из подсобного помещения перенести на котел в кочегарку.
   Сторож Михайлов
2
   Сторож Михайлов – это я. Пять месяцев тому назад мне стукнуло ровно тридцать.
   Уже три года, как убили Лермонтова. А Александру Сергеевичу осталось жить всего семь лет.
3
   Зато я уже два раза женился. Официально. А неофициально – даже страшно подумать.
   Сейчас я живу с Зоей, и соседи по нашему бараку называют меня Зоиным сожителем. Зое недавно исполнилось тридцать пять, и она меня считает малолеткой.
   У нее удивительная грудь и развратные с поволокой глаза. А на точеной шее – кирпичного цвета следы. Ожоги от стружек.
4
   У Зои растут два сына: Сережа и Саша, и я их теперь воспитываю. Саша учится в десятом классе и называет меня на «вы». Я привез ему из Москвы клюшку. А Сереже всего только девять, и мы с ним на «ты».
   Когда Зое исполнилось семнадцать лет, ее изнасиловал выпускник ремесленного училища (это же училище после детского дома окончила и Зоя и занимала при заводе в общежитии койку). Разорвал ей сверху донизу сарафан и на весь завод осрамил. И тогда ее подобрал будущий отец Саши и научил по вечерам закручивать банки с вареньем и по воскресеньям продавать на базаре, но через несколько месяцев на несколько лет сел, Зоя точно уже не помнит за что, и она осталась одна с ребенком на руках, а потом из Ейска приехали вербовать на Крайний Север, и Зоя на эту агитацию клюнула, и когда через три года прилетела на материк, то в парке культуры и отдыха встретила товарища своего ухажера-ремесленника (сам ухажер в это время уже отбывал срок), и между товарищем ухажера и Зоей завязался роман: будущий Сережин папа катал ее по озеру на лодке и увез на остров и там ей тоже разорвал сарафан, но Зоя ему все простила и привезла вместе с собой в Магадан, и после рождения наследника он сразу же по-черному запил и стал ее ревновать чуть ли не к каждому столбу, а бил как-то неожиданно и молчаливо; сначала Зоя терпела, но однажды не выдержала и проломила ему настольной лампой голову; ну а Саша своего папу так ни разу и не видел.
5
   Когда я смотрю на Сережу, то вижу себя примерно лет на двадцать помолодевшим. И мне вспоминается мой папа. Как мы сидим с ним на кухне и я высовываю на языке разжеванную котлету. И потом папа меня порол.
   Правда, вместо котлеты Сережа показывает своей маме фигу. Смотрит ей прямо в глаза. А пальцы так сами и складываются. И Зоя хватает Сережу за ухо и залепливает ему затрещину.
   Когда Зоя была в Сережином возрасте, то в детском доме, если тебе показали дулю – все равно что расстегнули штаны. И за это могли просто убить.
   А недавно попало и мне. Чтобы я не смеялся. По русскому устроили изложение, и Сережа написал «Карло Маркс».
6
   Утром Зоя бежит на завод и точит на станке плунжера. После завода Зоя бежит в магазин и стоит в очереди. После магазина Зоя бежит домой. По-быстрому снимает платок и, сбросив пальто, загружает стиральную машину.
   Часа через два стирка заканчивается, и Зоя начинает крахмалить. Потом еще надо выжать, а после развесить сушиться. И чтобы не моталось по земле, подставить с табуретки шест.
   Схваченное морозом белье скрипит на веревке, и Зоя варит борщ: покамест не закипит бульон, она чистит картошку. Впереди еще уборка, и картофельная шелуха грязным серпантином ложится в помойное ведро.
7
   Я откинулся на валик дивана и смотрю, как Зоя гладит. Утюг в Зоиных руках точно выписывает вензеля.
   Когда Зоя закончит техникум, она станет мастером. Будет закрывать наряды и заведет себе маникюр. А сейчас у нее руки грубые и заскорузлые – руки рабочего человека. И покамест Зоя их стесняется и при незнакомых старается спрятать свои руки под стол.
   Я лежу на диване и любуюсь Зоиными руками.
8
   Я поставил подпись и придвинул объяснительную записку начальнику.
   Пригорюнившись на скамейке, понуро мнет ушанку задумчивый Иван. Притулившись к подоконнику, испуганно уставился в стенку притихший дядя Петя.
   Иван – кочегар. Он пришел сливать воду – и вдруг нету замка. А выбитая из-под замка накладка валяется на снегу. Когда он сливал воду до этого, то елки, как он помнит, загораживали подход к трубе. Иван прибежал ко мне в сторожку, а я в это время уже давно в бараке и, соскучившись по любимой, дышу ей в крутое плечо. Но на первом автобусе приехал обратно и к приходу начальника успел растопить печь.
   Иван волнуется: у него от цеха ключ, и когда на манометре прыгает стрелка, то нужно отвинчивать кран. А Иван пустил в цех дядю Петю.
   Дядя Петя тоже кочегар. Он мне должен рубль. Дядя Петя – сменщик Ивана. Но во время дежурства Ивана дядя Петя посторонний.
   В цеху тепло, а дяде Пете негде ночевать. И вот украли елки. И теперь дядя Петя боится, что мы его с Иваном заложим.
   Иван тоже боится, что я его заложу и начальник узнает, что он пустил в цех постороннего.
   А я боюсь, что Иван с дядей Петей тоже меня заложат. Что я отсутствовал на своем рабочем месте. И тогда с меня могут высчитать стоимость похищенных елок.

   За водкой велели не занимать, и по очереди прокатилось беспокойство. Счет пошел на секунды, и через несколько минут все набросятся на плодово-ягодное. Или на розовый вермут.
   Стоишь и ломаешь голову: розовый вермут на два градуса крепче, зато плодово-ягодное на двенадцать копеек дешевле. Но я успел проскочить и, не сойдя с дистанции, затарился без головоломки с вермутом. Я купил три бутылки «Столичной», бутылок восемь пива и пять бутылок апельсиновой воды для Сережи. А когда уже подходил к бараку, то чуть не столкнулся с бывшим Зоиным мужем и с его матерью или, как ее называет Зоя, свекрухой. Они живут по соседству (тот же самый барак, только вход с другой стороны), и Зоин муж (отец Сережи) все еще у Зои прописан. Вернее, прописан я, а он так и не выписался, не дает паспорт и все; а моя прописка, выходит, Зое нужна, мало ли, вдруг запретендует на комнату, получали-то вместе. И свекруха, покосившись на торчащие из моей сумки бутылки, как-то мстительно ухмыльнулись (Зоин муж – алкаш и уже два раза лечился от запоя).
   Зафиксировав со стороны ступенек топот (я отбивал на крыльце налипшую вместе со снегом грязь), из кухни высунулась Лаврентьевна и, всплеснув руками, закричала в глубину коридора:
   – Зо-о-я-я… иди встречай… – и, бормоча уже себе под нос «приехал… приехал наш путешественник…», склонилась над внушительной кастрюлей.
   Хозяйничая на кухне, Лаврентьевна всегда сидит на стуле. Как на посту. Сидит и наблюдает за обстановкой. Закроет глаза и как будто дремлет. Но все равно все слышит. И если кто-нибудь чужой, пощады не жди. А сегодня Лаврентьевна не дремлет: сегодня в бараке гульба.
   С перекинутым через плечо полотенцем Зоя вышла мне навстречу и, уперев руки в боки, снисходительно заулыбалась. Готовый в любую минуту раздвинуться, вырез ее халата держался на спусковом крючке.
   Зоя мне говорит:
   – Ну, что… студент прохладной жизни… изволили явиться…
   А я стою, как дурак, и молчу, а сам все продолжаю смотреть на вырез; а стоит мне его только представить – и я начинаю терять чувство времени, а также ощущение пространства. (А когда еще летели над Омском, то, уткнувшись в иллюминатор, передвинул на восемь часов стрелки, как будто уже Магадан, все витал в облаках; и когда расстегнули ремни, надо уже выходить, а у меня впереди торчит, как-то все-таки неудобно, люди; и когда покупал в гастрономе водку, все тоже витал и даже когда шел по городу мимо памятника Владимиру Ильичу.)
   – Явился… не запылился… – точно доставив сбежавшего из-под стражи преступника, Зоя меняет интонацию, и, опережая всех остальных, еще не успевших переварить эту новость, Нина Ивановна хлопает в ладоши.
   – Толька… приехал… – в каком-то радостном изумлении чуть ли не с шепота Нина Ивановна уже не укладывается в октаву (наверно, все-таки не зря меня заставляли играть в музыкальной школе гаммы), и по градусу достигнутой ноты угадывается, что гуляют с одиннадцати утра.
   (Та самая, помнишь, из Зоиной бригады. У них там на заводе сплошная родня, и все обо всех всё знают, у кого какой «болт». Например, короткий и толстый; или наоборот – тонкий и длинный.
   Мне Зоя сама рассказывала – как у ихнего начальника цеха.
   Я у Зои спросил:
   – Ну, и как?
   Зоя засмеялась:
   – Все равно что гвоздем.
   А еще бывает винтом. Это уже рассказывала Нина Ивановна. Как у ихнего фрезеровщика. И говорит, что ничего. Приятно. Только немного щекотно. Но больше всего Нина Ивановна любит «опыляться по утрянке».)
   Если придерживаться паспортных данных, то Нина Ивановна должна отмечать день своего рождения раз в четыре года: она родилась 29 февраля. Но Нина Ивановна с этой ошибкой природы мириться не желает и, наперекор календарю, устраивает себе именины гораздо чаще: по субботам и по воскресеньям вместе со всей страной и по скользящему графику в будни. Но иногда все дни недели сливаются в один сплошной праздник, и после каждого такого заплыва у Нины Ивановны под глазом красуется фингал.
   Нина Ивановна приехала в Магадан из Молдавии, и, будучи еще двенадцатилетней девчушкой, сумела склонить к сожительству сорокалетнего гуцула. Так что на фоне своей сентиментальной подруги Зоя напоминает еще не распустившийся бутон. (Когда я пишу о Бродском, то, сравнивая его с Высоцким, охватываю небом всю землю. А когда пишу о Зое, то, сравнивая ее с Ниной Ивановной, затягиваю небо в пруд. И в синеве отражения в самой глубине угадывается омут.)
   Перегнувшись через весь стол, тянет мне руку сидящий рядом с Ниной Ивановной Витенька. Витенька – ее кавалер и уже отмантулил два срока – не то за хулиганство, не то за бандитизм, но читает «Диалоги» Платона и знает чуть ли не наизусть все сны Версилова из «Подростка». Он как-то Зое сказал, что я единственный человек в Магадане, с кем ему интересно поговорить. В лагере Витеньку за его начитанность прозвали Монахом. И его там уважали. Там ведь «кто сапожничает, а кто педрила». А вот Витенька читал книжки. И теперь на всей Колыме он, пожалуй, самый образованный человек.
   Невзирая на щуплость, Витенька производит впечатление силача, и, если схватит за локоть, на коже остается синяк.
   Досадуя на вынужденный простой, с гармошкой наизготове озабоченно осклабился Павлуша.
   Павлуша – наш сосед по бараку и по совместительству мой «внештатный сотрудник». Но в такую минуту об этом как-то не хочется вспоминать.

   (Однажды я, правда, не выдержал и его прищучил. Уж больно, думаю, подозрительно: все угощает да угощает и все «агдам» да «агдам». Наверно, решил, не к добру. Ну, и прижал его после второй бутылки к стенке.
   – Ну, признайся, – говорю, – Паш, а Паш… мы же свои, – улыбаюсь, – люди… Ну, признайся, – повторяю, – что стучишь… да я, – и хлопаю его по плечу, – да я и не обижусь…
   Другой бы на его месте после таких слов сразу же отвернул мне тыкву – ведь шуточное ли дело – стукач! А он размазал сопли – и как с гуся вода.
   – Да ты это, – говорит, – че… да ты это… – шмыгает носом, – брось…
   А сам все продолжает моргать. И мне его даже как-то сделалось жалко.
   – Ты, – говорю, – на меня, Паш, не обижайся… – я это, – улыбаюсь, – так. Пошутил.
   И после этого случая мы с ним даже еще сильней задружились.)
   …И вот я все стою и никак не могу сообразить, что лучше: выставить все сразу или растянуть на несколько приемов сюрприз. И покамест соображал, как-то и сам не заметил, что уже выставляю все сразу. Но на столе все сразу не поместилось, и часть бутылок (ломясь от продуктов питания, холодильник был уже и так перегружен) пришлось поставить на подоконник. Все одобрительно переглянулись, и Нина Ивановна засмеялась:
   – Ну, Толька дает!
   Павлуша закричал:
   – Штрафную ему, штрафную! – и мне налили полный стакан; и все потянулись со мной чокаться. А потом Зоя пошла на кухню показывать мои подарки – нейлоновую кофточку и шелковую комбинацию. Поправив съехавший на локоть ремень, Павлуша уже перебирал на гармошке ряды, а Витенька все меня спрашивал:
   – Ну, как там, в Москве, чего нового?.. – как будто это касается одних только нас, а все остальные – так, пузатая мелочь.
   С кастрюлей в руках Зоя вместе с Лаврентьевной возвратились с кухни, и Лаврентьевна все меня хвалила, какой я молодец, и даже вытащила из целлофанового пакета всем пощупать; кофточка пошла по кругу, а по тарелкам, сползая с черпака, заскользили пельмени, Зоя их налепила, наверно, несколько сотен.
   Наконец Павлуша настроился и запел, и все сначала притихли, но потом вдруг опомнились и как-то неожиданно подхватили, точно всем гуртом навалились на общего врага.
   В комнату заглянул Сережа и, заметив меня, пискляво загримасничал:
   – Ой, кто приехал…
   После чего он обычно переходит на бас, но Зоя успела его опередить. Она на него накинулась:
   – Посмотри, на кого ты похож!.. Ну-ка, снимай ботинки…
   Но Сережа ее не дослушал и, поспешно захлопнув дверь, по-быстрому смотался. А Зоя, тут же о нем позабыв, приставила к подбородку ладонь и присоединилась к поющим.

Ему ска-за-ла я всего ха-ро-шева,
а он пра-ще-ния не па-пра-сил…

   Старательно наклонив голову, Павлуша порывисто разводил створки, и вместе с гармошкой ходила ходуном татуировка на его кулаке; в своем всегдашнем переднике Лаврентьевна как-то задумчиво пригорюнилась, но тоже старалась не отставать. (Помнишь, я рассказывал, обсуждали на кухне случай, как в соседнем бараке прямо во время свадьбы невеста пырнула жениха, вроде этот жених спутался с невестиной подружкой-свидетельницей; так вот, это и есть та самая милая старушка, она еще все приговаривала: зарезать его надо было, зарезать…)
   Мелодия, в особенности когда повторяли припев, раскачиваясь перекошенными ртами, лилась размашисто и как-то по-домашнему уютно, а когда переводили дыхание, во время паузы все друг на друга поглядывали и понимающе улыбались, и даже Витенька, нахохлившись особняком, – и тот не удержался и, угрюмо уставившись в салатницу, все-таки шевелил губами.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация