А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Больше чем просто дом (сборник)" (страница 37)

   Тень лаврового венка[82]

   Сцена представляет собой интерьер парижского винного погребка. По периметру вдоль стен громоздятся ряды бочек, уложенных, словно дрова в поленнице. Низкий потолок увешан паутиной. Послеполуденное солнце удрученно сочится сквозь единственное зарешеченное окошко на заднем плане. Две двери по обе стороны сцены: одна, тяжелая и мощная, открывается на улицу, дверь по левую сторону ведет в какое-то внутреннее помещение. Посреди комнаты стоит широкий стол, позади него вдоль стен выстроились столики поменьше. Над главным столом висит корабельный фонарь.

   Пока поднимается занавес, слышен стук в наружную дверь, причем довольно нетерпеливый, – и почти сразу же из соседней комнаты выходит торговец вином Питу и шаркает к двери. С виду он – старик с неопрятной бородой и в замызганных вельветовых штанах.

   П и т у. Иду, иду… Держитесь там!

   Стук стихает. Питу отпирает дверь, и она распахивается настежь. Входит человек в цилиндре и плаще с пелериной. Жаку Шанделю около тридцати семи, он высок и холён. У него ясный, проницательный взгляд, гладко выбритый острый волевой подбородок и манеры человека, привыкшего всегда добиваться успеха, готового добровольно трудиться не покладая рук и во что бы то ни стало. По-французски он говорит с диковинным акцентом, как человек, знающий язык с младых ногтей, но чье произношение утратило выразительность за долгие годы пребывания вдали от Франции.

   П и т у. Здравствуйте, мсье.
   Ш а н д е л ь (с любопытством оглядывая хозяина). А вы, вероятно, мсье Питу?
   П и т у. Да, мсье.
   Ш а н д е л ь. А! Мне говорили, что в это время всегда можно застать вас в магазине. (Снимает накидку и бережно вешает на спинку стула.) И еще мне сказали, что вы сможете мне посодействовать.
   П и т у (растерянно). Я могу посодействовать вам?
   Ш а н д е л ь (устало присаживаясь на деревянный стул у стола). Да, я в этом городе чужак – теперь. Мне нужно разузнать об одном человеке – человеке, умершем много лет тому назад. Мне сообщили, что вы – старейший местный житель. (Слабо улыбается.)
   П и т у (весьма польщенный). Возможно… Впрочем, есть и постарше меня. (Усаживается за стол напротив Шанделя.)
   Ш а н д е л ь. Вот что привело меня к вам. (Он доверительно наклоняется к Питу через стол.) Мсье Питу, я пытаюсь найти потерянный след моего отца.
   П и т у. Понятно.
   Ш а н д е л ь. Он скончался где-то в вашей округе около двадцати лет назад.
   П и т у. Он был убит, мсье?
   Ш а н д е л ь. Боже мой, нет! Что заставило вас так подумать?
   П и т у. Я подумал – в этом районе, двадцать лет тому, аристократ…
   Ш а н д е л ь. Мой отец не был аристократом. Насколько я помню, его последнее место службы – официант в каком-то забытом кафе. (Питу бросает быстрый взгляд на одежду Шанделя, и на лице его читается изумление.) Полно, я все объясню. Я покинул Францию двадцать восемь лет назад и уехал со своим дядей в Штаты. Мы отплыли на эмигрантском корабле, если вы знаете, что это такое.
   П и т у. Да, я знаю.
   Ш а н д е л ь. Родители мои остались во Франции. Я помню о своем отце лишь то, что он был маленького роста, чернобород и страшно ленив. Насколько я помню, единственное доброе дело, которое когда-либо совершил отец, – он учил меня читать и писать. Где он подцепил этот дар, я понятия не имею. Прожив в Америке пять лет, мы как-то повстречали вновь прибывшего земляка, который рассказал, что мои родители умерли. Вскоре умер мой дядя, и я был слишком занят, чтобы горевать о родителях, и так уже полузабытых. (Он помолчал.) Ну, короче говоря, я преуспел и…
   П и т у (почтительно). Мсье богат… Как странно… очень странно.
   Ш а н д е л ь. Питу, наверное, вам кажется странным, что я вломился к вам теперь, в эту пору, ища след своего отца, который полностью исчез из моей жизни двадцать лет назад.
   П и т у. О, я так понял, вы сказали, что он помер.
   Ш а н д е л ь. Да, он мертв, но, (колеблется) интересно знать, поймете ли вы, если я вам расскажу, зачем я здесь.
   П и т у. Да, наверное.
   Ш а н д е л ь (очень серьезно). Мсье Питу, в Америке у всех мужчин, которых я встречаю, у всех женщин, с которыми я знаком, – у всех людей были отцы. Одни стыдятся своих отцов, другие гордятся ими. Отцы в позолоченных рамах, отцы в семейном чулане, отцы Гражданской войны и отцы острова Эллис[83]. А у некоторых были даже деды!
   П и т у. У меня был дед, я его помню.
   Ш а н д е л ь (перебивает). И вот, я хотел бы увидеться с теми, кто знал отца, кто с ним говорил. Я хочу узнать его ум, его жизнь, его суть, (порывисто) я хочу почувствовать его, я хочу его понять.
   П и т у (перебивает). Как его звали?
   Ш а н д е л ь. Шандель, Жан Шандель.
   П и т у (тихо). Я его знал.
   Ш а н д е л ь. Знали?
   П и т у. Он часто приходил сюда выпить – давным-давно, когда половина района назначала здесь рандеву.
   Ш а н д е л ь (возбужденно). Здесь? Он бывал здесь? В этой комнате? Господи, тот самый дом, где он жил, снесли еще десять лет назад. За два дня поисков вы первая живая душа, которая, оказывается, была с ним знакома. Расскажите мне о нем все, ничего не скрывая.
   П и т у. За сорок лет здесь много народу перебывало. (Качает головой.) Столько имен, столько лиц… Жан Шандель… ах, постойте-ка, Жан Шандель. Да-да, главное, что я припоминаю о вашем отце, что он был… э-э…
   Ш а н д е л ь. Говорите.
   П и т у. Горьким пьяницей.
   Ш а н д е л ь. Пьяницей? Так я и предполагал. (Он подавлен, но тщетно пытается не показывать этого.)
   П и т у (погружаясь в море воспоминаний). Помню, однажды июльской воскресной ночью – ночью жаркой, как печка, – ваш папаша чуть не зарезал Пьера Кору за то, что тот выпил его кружку хереса.
   Ш а н д е л ь. Ах!
   П и т у. И вот еще – ах да… (возбужденно вскакивает) я это как сейчас вижу. Ваш отец играет в «очко», его обвиняют в мухлеже, а он разбивает Клавину подбородок табуреткой и швыряет в кого-то бутылку, а Лафуке всаживает ему нож в легкое. Он так и не выдюжил. Это случилось… случилось за два года до его смерти.
   Ш а н д е л ь. Значит, он был шулером и его зарезали. Господи, и ради этого открытия я пересек океан!
   П и т у. Нет-нет, я никогда не верил, что он шулер. Его оболгали…
   Ш а н д е л ь (пряча лицо в ладонях). И это все? (Его плечи вздрагивают, а голос прерывается.) Я едва ли надеялся, что он был святым, но… но он, видимо, был отпетым мерзавцем.
   П и т у (положив руку на плечо Шанделя). Полно, полно, мсье, что-то я слишком разболтался. То были дикие времена. Чуть что – хватались за ножи. Ваш отец… постойте-ка! Хотите увидеть троих его друзей, его лучших друзей? Они-то расскажут вам побольше моего.
   Ш а н д е л ь (мрачно). Его друзей?
   П и т у (снова вспоминая). Их было четверо. Трое из них все еще здешние завсегдатаи – придут и сегодня, а ваш отец был четвертым, и они садились вот за этот столик, вели разговоры и выпивали. Посетители наши над ними потешались, называли их «академики-хохмачи». Вечера напролет они просиживали тут. Сгрудятся в восемь, а в одиннадцать вывалятся на воздух…

   Распахивается дверь, и входят трое. Первый – Ламарк – высокий и тощий, с редкой всклокоченной бородкой. Второй – Дестаж – низенький и толстый, у него белая борода и лысина. Третий – Франсуа Меридьен – стройный, черные волосы с проседью, маленькие усики. У него печально-безвольное лицо с маленькими глазками и покатым подбородком. Он очень взволнован. Все трое с немым любопытством поглядывают на Шанделя.

   П и т у (широким движением руки указывая на всех троих). А вот и они, мсье. Они могут вам поведать больше, чем я. (Обращаясь к вошедшим.) Господа, этот джентльмен жаждет выспросить вас о…
   Ш а н д е л ь (поспешно встает и перебивает Питу). Об одном друге моего отца. Питу сказал, что вы его знали. Кажется, его звали Шандель.

   Трое одновременно вздрагивают, а Франсуа начинает нервно смеяться.

   Л а м а р к (после паузы). Шандель?
   Ф р а н с у а. Жан Шандель? Так у него был еще какой-то друг, кроме нас?
   Д е с т а ж. Вы уж простите меня, мсье, но это имя никто, кроме нас, не упоминал вот уже двадцать два года.
   Л а м а р к (пытается держаться с достоинством, но все равно смотрится немного забавно). И упоминаем мы его с благоговением и трепетом.
   Д е с т а ж. Ламарк, может, чуточку преувеличил, (очень серьезно) Жан был нам очень дорог. (Снова слышен нервный смешок Франсуа.)
   Л а м а р к. Но что именно тот мсье хотел бы узнать?

   Шандель жестом приглашает их сесть. Они рассаживаются за большим столом, и Дестаж принимается набивать трубку.

   Ф р а н с у а. Ба! Да нас опять четверо!
   Л а м а р к. Идиот!
   Ш а н д е л ь. Эй, Питу, налейте-ка всем вина. (Питу кивает и, шаркая, удаляется.) Итак, мсье, расскажите мне про Шанделя. Поведайте, что он был за личность.

   Ламарк безучастно смотрит на Дестажа.

   Д е с т а ж. Ну, он был… он нравился людям.
   Л а м а р к. Не всем.
   Д е с т а ж. Но нам он нравился. Кто-то считал его лизоблюдом. (Шанделя передергивает.) Он был рассказчик отменный, и если хотел, то мог увлечь беседой весь этот погребок. Но он предпочитал разговоры с нами.

   Входит Питу с бутылками и бокалами, откупоривает бутылки и ставит их на стол. Затем уходит.

   Л а м а р к. Он был образован. Как бог знает кто!
   Ф р а н с у а (осушает бокал и наливает снова). Он знал все на свете, мог рассказать что хочешь – он часто читал мне стихи. И какие стихи! А я слушал и мечтал…
   Д е с т а ж. Он и сам рифмовал и пел свои стихи под гитару.
   Л а м а р к. Он нам рассказывал про мужчин и женщин в истории – про Шарлотту Корде, про Фуке и Мольера, про святого Людовика и Мамина, про душителя, и про Карла Великого и мадам Дюбарри, и про Макиавелли, и про Джона Ло, и Франсуа Вийона…
   Д е с т а ж. Вийон! (Воодушевленно.) Он обожал Вийона. Он мог рассказывать о нем часами.
   Ф р а н с у а (доливая вина). А потом как напьется вусмерть, так орет: «А ну, кто на меня!» – как вскочит на стол и давай крыть всех свиньями и свинским отродьем. Ага! А то сграбастает стул или стол, и тогда – святые угодники! Но в такие вечера нам крепко доставалось.
   Л а м а р к. А еще, бывало, скинет шапку, возьмет гитару и идет на улицы петь. И пел что-то про луну.
   Ф р а н с у а. А еще про розы и Вавилонские башни из слоновой кости, и о старинных придворных дамах, и о «молчаливых аккордах, плывущих от океана к луне».
   Д е с т а ж. Вот почему он всегда был без гроша. Жан был блестящий и умный, если уж трудился, то трудился как проклятый, но он вечно был пьян, день и ночь.
   Л а м а р к. Он частенько неделями жил на одном только спиртном.
   Д е с т а ж. Под конец по нему уже тюрьма плакала.
   Ш а н д е л ь (зовет). Питу! Еще вина!
   Ф р а н с у а (бурно). И мне! Он меня больше всех любил. Часто говаривал, что я – дитя, и обещал учить меня уму-разуму. Только умер, так и не начавши.

   Входит Питу с очередной бутылкой вина. Франсуа нетерпеливо хватает ее и наполняет свой бокал.

   Д е с т а ж. А потом этот проклятый Лафуке проткнул его ножом.
   Ф р а н с у а. Но Лафуке-то я прибрал. Стоял он как-то пьяный на мосту через Сену…
   Л а м а р к. Заткнись же, дурак, ты…
   Ф р а н с у а. Я толкнул его, и он пошел на дно – на самое дно, и той же ночью ко мне во сне пришел Шандель и поблагодарил меня.
   Ш а н д е л ь (содрогнувшись). Как долго – сколько лет он приходил сюда?
   Д е с т а ж. Шесть или семь. (Мрачно.) Ходил – да весь вышел.
   Ш а н д е л ь. И он забыт. Ничего от него не осталось. И никто о нем больше не вспомнит.
   Д е с т а ж. Воспоминания! Фу! Потомки – они такие же шарлатаны, как самый предвзятый театральный критик, лижущий задницу актерам. (Нервно крутит бокал туда-сюда.) Боюсь, вы не осознаете, что мы чувствовали к Жану Шанделю – и Франсуа, и Ламарк, и я, – мы обожали его, он был для нас больше чем гений…
   Ф р а н с у а (сипло). Как вы не поймете, что он за нас – в огонь и в воду.
   Л а м а р к (вскакивает в волнении и ходит взад и вперед). Кто такие были мы? Трое несчастных мечтателей – ничего не смыслившие в искусстве, практически неграмотные. (Он ожесточенно поворачивается к Шанделю и говорит почти угрожающе.) Можете ли вы себе представить, что я не умел ни читать, ни писать? Что в прошлом вот этот самый Франсуа, при всех его красивых речах, был податлив, как вода, а умишком мелок, будто…

   Франсуа гневно вскакивает.

   Л а м а р к. Сядь.

   Франсуа садится, ворча.

   Ф р а н с у а (после паузы). Но вы должны знать, мсье, у меня есть способность к… к… (беспомощно) не могу назвать – к восприятию, художественное, эстетическое чутье – назовите это, как вам угодно. Слабый – да, почему бы и нет? Вот он – я, и у меня ни малейшего шанса выстоять во враждебном мире. Я лгу… я, может, краду… я напиваюсь… я…
   Д е с т а ж наполняет бокал Франсуа.
   Д е с т а ж. Хватит, выпей и заткнись! Ты утомляешь господина. Это его слабая сторона, бедный малыш.

   Шандель, который не пропустил ни слова, резко придвинул свой стул к Дестажу.

   Ш а н д е л ь. Но вы сказали, что отец был для вас более чем близким другом, что это значит?
   Л а м а р к. Не понимаете?
   Ф р а н с у а. Я… я… он помог…

   Дестаж наливает еще вина и протягивает ему.

   Д е с т а ж. Понимаете, он – как бы это сказать? – он выражал нас. Можете ли вы вообразить душу, подобную моей, душу невероятно лирическую, чувствительную, но необработанную. Можете ли представить, какой бальзам, какое лекарство, все-все сошлось воедино для меня в наших с ним разговорах. Они были для меня всем. Я мучительно искал фразу, чтобы выразить миллион своих стремлений, а ему хватало одного-единственного слова.
   Л а м а р к. Вам не скучно, мсье?

   Шандель мотает головой, достает портсигар, выбирает сигарету и прикуривает.

   Л а м а р к. Перед вами, мсье, три крысы, три исчадья канализации, предназначенные природой, чтобы жить и умереть в грязных канавах, в которых они родились. Но вот эти три крысы в одном отличаются от прочих порождений канализации – у них есть глаза. Ничто не заставит их покинуть канализацию, ничто не поможет им уйти, кроме этих глаз, – и вот является свет. Он приходит и уходит, а мы по-прежнему крысы – мерзкие крысы, – и тот, кто утратил свет, снова слепнет…
   Ф р а н с у а (бормочет сам себе).

Слеп! Слеп! Слеп!
Свет погас, и снова он одинок,
Солнце село, явилась мгла на порог,
И крысой на дно канавы он лег.
Ослеп!

   Закатный луч плещется в остатках вина в бокале, который Франсуа держит обеими руками. Вино искрится и переливается. Франсуа смотрит на это, вздрагивает и опрокидывает бокал. Вино растекается по столу.

   Д е с т а ж (оживленно). Пятнадцать-двадцать лет назад он сидел там, где сидите вы, – маленький, большеголовый, черноглазый и вечно сонный.
   Ф р а н с у а (с закрытыми глазами, протяжно). Вечно сонный, сонный, со…
   Ш а н д е л ь (мечтательно). Он был поэтом, который не допел свою песнь, венками из пепла увенчано его чело. (В его голосе звенит торжественная нота.)
   Ф р а н с у а (разговаривает во сне). Ну что, Шандель, ты сегодня остряк или меланхолик, глупец или пьянчуга?
   Ш а н д е л ь. Господа, становится уже поздно. Мне пора. Пейте сколько хотите. (Воодушевленно.) Пейте, пока у вас не начнут заплетаться язык и ноги, до потери сознания. (Бросает чек на стол.)
   Д е с т а ж. Эй, юноша!

   Шандель надевает пальто и цилиндр. Питу приносит вино и наполняет бокалы.

   Л а м а р к. Выпейте с нами еще, мсье.
   Ф р а н с у а (во сне). Тост, Шандель, скажи тост.
   Ш а н д е л ь (поднимает бокал). Тост.

   Лицо его слегка раскраснелось, а рука не очень крепка. Теперь он кажется гораздо в большей степени галлом, чем когда вошел в погребок.

   Ш а н д е л ь. Я пью за того, кто мог бы стать всем и был ничем, кто умел петь, но только слушал, кто мог видеть солнце, но лишь глядел на угасающие угли, кто носил на челе лишь тень лаврового венка…

   Остальные встают, даже Франсуа, которого неодолимо качает.

   Ф р а н с у а. Жан, Жан, не уходи… не надо… пока я, Франсуа… ты не можешь меня оставить… я буду так одинок… одинок… одинок (Голос его становится все громче.) Господи! Парень, как ты не понимаешь, ты не имеешь права умирать. Ты – моя душа.

   Какое-то мгновенье он стоит, а потом валится поперек стола. Вдалеке сквозь сумерки горестно вздыхает скрипка. Последний луч заката гладит затылок Франсуа. Шандель открывает дверь и выходит.

   Д е с т а ж. Прежние времена проходят мимо, и прежняя любовь, и прежний дух. Où sont les neiges d’antan?[84] Мне кажется, (неуверенно запинается, потом продолжает) я достаточно далеко продвинулся и без него.
   Л а м а р к (мечтательно). Достаточно далеко.
   Д е с т а ж. Твою руку, Жак! (Пожимают друг другу руки.)
   Ф р а н с у а (вскидывается). Вот он – я… тоже… ты меня не оставишь. (Поникает.) Мне надо еще… всего один бокал… всего один…

   Свет постепенно гаснет, и сцена исчезает в темноте.

   Занавес
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 [37] 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация