А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовь на полях гнева" (страница 14)

   II. Дело плохо

   Стоял август, и листья каштанов были еще зелены, когда произошел разгром дома Сент-Алэ, во время которого на меня обрушился ужасный удар. Ясени уже сбросили листву, а дубы только покраснели, когда я стал приходить в себя. Но еще много дней прошло, пока я перестал быть только животным – есть, пить, спать и видеть отца Бенедикта около моей постели. Однако в самом конце ноября настало все-таки время, когда проснулся и разум, хотя все ухаживавшие за мной уже потеряли на это всякую надежду. Встречаясь глазами с добрым кюре, я видел, как он отворачивается и украдкой радостно всхлипывает.
   Через неделю я знал уже все, что произошло в эту удивительную осень, пока я лежал прикованный к своей постели. Избегая событий, которые касались меня слишком близко, отец Бенедикт рассказал мне о Париже, о тех двух месяцах подозрении и нерешительности, возникших после взятия Бастилии, о том времени, когда предместья Парижа, едва сдерживаемые Лафайетом и его Национальной гвардией, ревниво стерегли Версаль, где заседало Национальное собрание. Он не скрыл от меня и трудностей с продовольствием, царивших в Париже, и постоянных слухов о том, что двор готовит нападение на собрание. Рассказал он и о злополучном банкете, устроенном королевой и послужившем искрой, взорвавшей мину[27]. От него же я узнал и о шествии женщин к Версалю 5 октября, которые принудили короля и Национальное собрание вернуться в Париж и, сделав короля пленником в его собственном дворце, положили конец периоду колебаний[28].
   – А что же было дальше? – спросил я с удивлением. – Ведь теперь уже 20 ноября…
   – С тех пор не произошло ничего особенного. Есть только некоторые признаки…
   – Признаки чего?
   Он с серьезным видом покачал головой:
   – Все поступают в Национальную гвардию. Даже здесь, в Керси, отряд, который хотел сформировать капитан Юз, достиг уже нескольких тысяч человек. Все, конечно, вооружены. Затем, отменено право охоты, и охотиться теперь может каждый. Многие из дворян эмигрировали.
   – Кто же управляет сейчас страной?
   – Муниципалитеты, а где их нет – комитеты.
   При слове «комитеты» я не смог сдержать улыбку:
   – А как ваш комитет?
   – Я не принимаю в нем участия, – отвечал он, видимо смутившись. – Сказать по правде, они уж слишком быстро идут вперед. Но я должен сказать вам и нечто более прискорбное.
   – Что такое?
   – Четвертого августа собрание отменило десятину в пользу церкви, а в начале этого месяца было предложено конфисковать все церковное имущество. Теперь, вероятно, это уже решено.
   – Что же, духовенству умирать теперь с голода? – воскликнул я с негодованием.
   – Как-нибудь устроят, – отвечал он, грустно улыбаясь. – Духовенству будет платить государство, пока это будет ему угодно.
   Вскоре он ушел. Я по-прежнему лежал, поглядывая в окно и стараясь представить себе мир, в котором без меня произошли такие перемены. Вошел Андрэ с приготовленным для меня бульоном. Свежая струя жизни, ворвавшаяся в мою комнату вместе с новостями, сразу улучшила мой аппетит и вселила в меня решительное отвращение к лекарствам и микстурам.
   Я заметил Андрэ, что бульон недостаточно крепок. Старика это обидело.
   – Что же тут можно поделать, – заворчал он. – Чего тут ждать, когда аренду едва платят, половина голубей убита прямо на голубятне, а во всей округе не найдешь и одного зайца? Когда все начинают охотиться и ловить силками, а портные и кузнецы гарцуют на лошадях со шпагами на боку в то время, как дворянство бежит или прячется в своих постелях, немудрено, что и бульон недостаточно крепок! Если вам угодно более крепкого бульона, то надо бы завести корову…
   – Ну-ну! – перебил его я, хмурясь в свою очередь. – Что слышно о Бютоне?
   – Вы говорите о капитане Бютоне? – с усмешкой спросил старый слуга. – Он теперь в Кагоре.
   – А кто подвергся наказанию за… за разгром дома Сент-Алэ?
   – Нынче никто не подвергается наказанию, – резко отвечал Андрэ. – Разве иногда повесят какого-нибудь мельника, да и то потому, что хлеб дорожает.
   – Стало быть и Маленький Жан…
   – Он уехал в Париж. Наверное он уже капитан или даже полковник.
   И, выпалив в меня таким предположением, старик вышел из комнаты, оставив меня в ярости. Хотя я и не решался спрашивать его обо всем, одно мне непременно хотелось знать. Мне хотелось освободиться от мучившего меня страха.
   Я где-то читал, что лихорадка выжигает любовь и что человек встает с одра болезни, поборов не только свою болезнь, но и страсть, с которой раньше не мог справиться. Но со мной этого не случилось. С тех пор, как Охватившее меня беспокойство стало принимать реальные формы, я то и дело видел перед собой на зеленом пологе кровати знакомое детское лицо – то заплаканное, то просто грустное, то призывавшее меня взглядом. Мысль о Денизе уже не покидала моего очнувшегося сознания.
   На другой день, впрочем, это беспокойство было устранено.
   Отец Бенедикт решился покончить с вопросом, от ответа на который он прежде намеренно уклонялся.
   – А вы так и не спросите, что случилось после того, как вы упали, – заговорил он, слегка колеблясь. – Вы помните что-нибудь?
   – Все помню, – со стоном отвечал я.
   Он облегченно вздохнул. Кюре, кажется, опасался, что голова моя все еще не в порядке.
   – А вы так ничего и не спросите?
   – Да поймите наконец, могу ли я спрашивать? – сдавленно крикнул я.
   Охваченный волнением, я было приподнялся со своей постели, но сейчас же вынужден был опуститься назад, не в силах побороть слабость.
   – Разве вы не понимаете, что я не спрашивал оттого, что все еще надеялся? Но, раз вы заговорили, не мучьте меня больше… Скажите мне все, все…
   – Я могу сообщить вам только хорошие вести, – весело промолвил кюре, желая, очевидно, рассеять мои опасения первыми же словами. – Самое худшее вы знаете. Бедный господин Гонто был убит на лестнице. Он был слишком стар и не мог спастись бегством. Остальные, вплоть до последнего слуги, бежали по крышам соседних домов.
   – И спаслись?
   – Да. Мятеж в городе бушевал несколько часов, но им удалось все-таки скрыться. Кажется, они совсем уехали отсюда.
   – А вы знаете, где они теперь?
   – Нет. Со времени беспорядков я не видел никого из них. Но, бывая то в одном доме, то в другом, слышал о них. В середине октября уехали и Гаринкуры. Маркиз де Сент-Алэ с семьей уехал, кажется, вместе с ними.
   Последнее сообщение сняло камень с моей души, и некоторое время я лежал молча.
   – Больше вы ничего не знаете? – наконец спросил я.
   – Ничего.
   Но и этого для меня было довольно.
   В следующий раз кюре навестил меня лишь весной, я уже мог пройтись с ним по террасе. После этого я стал поправляться быстро, но замечал, что по мере того, как силы возвращались ко мне, настроение отца Бенедикта становилось все печальнее и печальнее. Лицо его приняло какое-то угрюмое выражение, и он большей частью молчал. Когда однажды я спросил, что с ним такое, он ответил, вздохнув:
   – Плохо дело! Плохо! И я, прости Господи, виноват в этом!
   – Кто же не виноват теперь?
   – Но я-то должен был предвидеть! – упрекал он себя. – Я должен был знать, что первое, что Господь дарует человеку, это порядок. А нынче в Кагоре никакого суда не добьешься: старые чиновники перепуганы, старыми законами пренебрегают, никто не смеет напомнить должнику о его долге. Самое худшее, то, чего должен бояться даже арестант в тюрьме – это то, что о нем совсем забудут. Хорош порядок, когда везде я у всех оружие, и люди, неумеющие читать и писать, поучают грамотных, а те, кто не вносят налогов, присваивают себе имущество тех, кто аккуратно их платил. В городах голод, фермеры и крестьяне изводят дичь или сидят, сложа руки. Кто же в самом деле будет работать, когда люди не уверены в завтрашнем дне? Дома богатых людей стоят пустые, их слуги умирают с голоду.
   – Ну, а свобода? – осторожно проговорил я. – Вы же сами однажды говорили, что за свободу придется заплатить кое-чем?
   – Разве свобода заключается в том, чтобы производить беспорядок? – в сердцах отвечал он. – Разве свобода в том, чтобы грабить, богохульствовать и уничтожать межу вашего соседа? Разве тирания перестает быть тиранией оттого, что тиранов теперь не один, а целые тысячи? Просто не знаю, что мне делать, – продолжал он после небольшой паузы. – Я хотел бы пойти теперь в мир, отказаться от того, что я говорил, отречься от того, что сделал!
   – Что же произошло за это время, чего я не знаю? – спросил я, встревоженный такой горячностью.
   – Национальное собрание отняло у нас десятину и церковное имущество, – с горечью отвечал он. – Но это вы уже знаете. Они отказываются признать нас церковью. И это вы знаете. Постановлено уже уничтожить всякие молитвенные здания, а теперь хотят запретить церкви и соборы. Таким образом, мы скоро вернемся опять к язычеству.
   – Этого не может быть!
   – Но это так.
   – Неужели и соборы и церкви…
   – А почему бы и нет! – с отчаянием воскликнул кюре.
   Я видел, что этот человек с чуткой совестью мучается от мысли, что сам ускорил эту катастрофу. Вот почему я ощутил беспокойство, когда он не явился ко мне на другой день. Пришел он только два дня спустя, был угрюм и молчалив, оставался у меня недолго и распрощался с такой грустью, что мне захотелось воротить его назад. Потом он опять пропал на целых два дня. Я послал за ним, но его старая прислуга сказала, что, уговорившись с соседним кюре насчет исполнения треб, он внезапно собрался и куда-то уехал.
   К тому времени я уже мог самостоятельно ходить и побрел к его домику сам. Здесь я узнал только, что заходил к нему в гости какой-то монах-капуцин, пробывший у кюре около двух недель, и что отец Бенедикт уехал из дома через несколько часов после его ухода.
   Я возвратился домой опечаленный и недовольный.
   Жители деревни, попадавшиеся мне навстречу, почтительно кланялись мне с заметным сочувствием: со времени болезни я впервые показался в деревушке. И тем не менее, оттенок подозрительности, который я заметил на их лицах еще несколько месяцев назад, не только не исчез, а, наоборот, стал явственнее. Не зная с уверенностью нашей взаимной позиции, они стеснялись меня и, видимо, облегченно вздыхали, когда я проходил мимо них.
   Возле ворот, ведущих в аллею парка, я встретился с одним виноторговцем из Ольнуа, которого я знал. Остановив его, я спросил, дома ли его семья.
   – Нет, господин виконт, – отвечал он, с удивлением глядя на меня, – она уже несколько недель тому назад уехала, после того, как короля уговорили вернуться в Париж.
   – А как ваш барон?
   – Он тоже уехал.
   – В Париж?
   Виноторговец, почтенный буржуа, не смог удержаться от улыбки:
   – Думаю, что нет. Впрочем, вы сами лучше знаете. Если я скажу «Турин», то это будет, пожалуй, ближе к истине.
   – Я был очень болен и ничего не слыхал.
   – Вам нужно бы переехать в Кагор, – с грубоватым доброжелательством посоветовал он. – Большинство дворян там, если не уехало еще дальше. Это гораздо безопаснее, чем оставаться в деревне. Если б мой отец был жив…
   Не окончив фразы, он только пожал плечами, поклонился мне и продолжил свой путь. Несмотря на его слова, видно было, что произошедшие перемены ему по душе, хотя он и считал нужным из вежливости скрывать свое удовольствие.
   Я же направился к дому, чувствуя себя еще более одиноким. Высокий каменный замок с башней и голубятней, полускрытый редкой еще листвой, смягчавшей его очертания, был пуст и безлюден. Казалось, он тоже чувствовал себя одиноким и жаловался мне на тяжелые времена, которые пришлось нам переживать. Лишившись отца Бенедикта, я лишился единственного собеседника, и притом, как раз в такой момент, когда с возвращением сил явилось особенное желание поделиться с кем-нибудь своими планами.
   Мрачные мысли одолевали меня, пока я шел по широкой аллее к дому. Вот почему я чрезвычайно обрадовался, увидав около подъезда чью-то привязанную лошадь. К седлу были приторочены кобуры, подпруга была распущена.
   Войдя в вестибюль, я застал там Андрэ. К моему изумлению, старик вместо того, чтобы сообщить мне, кто приехал, повернулся ко мне спиной, продолжая стирать пыль со стола.
   – Кто это здесь? – строго спросил я.
   – Никого тут нет, – последовал ответ.
   – Как никого? Чья же это лошадь?
   – Кузнеца.
   – Какого кузнеца? Бютона?
   – Да, Бютона.
   – Но где же он сам и что он тут делает?
   – Он там, где должен быть, то есть в конюшне, – угрюмо отвечал старик. – Держу пари, что это первое хорошее дело, что он делает в течение уже многих дней.
   – Он подковывает лошадь?
   – А что же ему, обедать что ли с вами? – ответил вопросом на вопрос рассерженный слуга.
   Я не обращал внимания на его воркотню и направился к конюшне.
   Издали уже было слышно, как пыхтели мехи. Зайдя за угол, я увидел Бютона, работавшего в кузнице вместе с двумя молодцами.
   На нем была рубашка, схваченная кожаным поясом. Своими обнаженными по локоть, закоптелыми руками он напомнил мне прежнего Бютона, каким я знал его шесть месяцев назад. Возле кузницы лежало тщательно свернутое верхнее платье – голубой камзол с красными нашивками, длинный голубой жилет и шляпа с громадной трехцветной кокардой.
   Опустив ногу лошади, которую он ковал, Бютон выпрямился и поклонился мне. Во взгляде его было какое-то новое выражение, не то он просил о помощи, не то бросал мне вызов.
   – Ого! – сказал я, пристально глядя на него. – Слишком большая честь для меня, капитан. Лошадь, подкованная членом комитета!
   – Разве вы можете на что-нибудь пожаловаться? – спросил он, краснея под густым слоем сажи, покрывшей его лицо.
   – Я? Нет, мне не на что жаловаться! Я только ошеломлен выпавшей мне честью!
   – Я здесь бываю и подковываю лошадей раз в месяц. И, вероятно, вы не можете пожаловаться на то, что лошади от этого страдают.
   – Нет, но…
   – Разве пострадал ваш дом? Сгорел ли у вас хоть один стог сена, пропал ли хоть один жеребенок с выгона, хоть одно яйцо с голубятни?
   – Нет.
   Бютон мрачно кивнул головой.
   – Итак, если вам не на что жаловаться, то, быть может, вы позволите мне сначала закончить свою работу? Потом я передам вам одно поручение, которое было мне дано. Но я должен сделать это с глазу на глаз, а не в кузнице…
   – Конечно, кузница не место для секретов, – насмешливо промолвил я, собираясь уходить. – Хорошо, приходите ко мне на террасу, когда кончите работу.
   Через час он явился ко мне. В своем новом камзоле и со шпагой на боку он был чрезвычайно неуклюж. Оказалось, что он привез с собою назначение меня подполковником Национальной гвардии нашей провинции.
   – Это назначение было дано вам по моей просьбе, – сказал он с нескрываемой гордостью. – Были люди, находившие, что вы не особенно ладно вели себя во время беспорядков, но я их перекричал. Я заявил решительно: никого другого подполковником!
   А они не могут обойтись без меня.
   Каково было положение! Ощущение его нелепости столкнулось в моей душе с чувством унижения! Шесть месяцев назад я в ярости изорвал бы этот клочок бумаги, бросил бы ему в лицо и палками прогнал бы его прочь. Но много воды утекло с тех пор, и мне только хотелось смеяться, но я подавил это желание. Отчасти из осторожности, отчасти из добрых побуждений: я ценил чувство привязанности ко мне Бютона даже в изменившихся обстоятельствах и ненормальном положении вещей. Внутренне задыхаясь от смеха, я, тем не менее, с серьезным видом поблагодарил его и заявил, что сам дам письменный ответ комитету.
   Он все не уходил, мялся, переступая с одной огромной ноги на другую. С напускной вежливостью я ждал, что он еще скажет.
   – Я хочу сказать вам и другую новость, – начал он наконец. – Отец Бенедикт уехал из Со.
   – Да?
   – Да. Он хороший человек. Лучше сказать, он был хорошим человеком. Но он рискует нажить себе неприятности; вы сами хорошо бы сделали, если бы предупредили его об этом.
   – А вы разве знаете, где он теперь?
   – Догадываюсь, – отвечал Бютон. – Там же, где и другие. Эти монахи-капуцины недаром шныряют по всей округе. Когда вороны летят домой, быть буре. А мне бы не хотелось, чтобы отец Бенедикт попал в нее.
   – Я не имею никакого представления о том, где он теперь, – сказал я холодно. – Не понимаю и того, о чем вы говорите. Кузнец переменил тон и стал говорить довольно резко и грубо:
   – Он уехал в Ним.
   – В Ним? – воскликнул я с удивлением. – Почему вы это знаете?
   – Знаю. Знаю и то, что там затевается. Знаю и многое другое. Но на этот раз ни Сент-Алэ, ни все их драгуны – да, да, они все там – не вырвутся от нас. Мы сломаем им шеи. Да, господин виконт, не делайте ошибки, – продолжал он, глядя на меня налившимися кровью глазами, – не якшайтесь ни с кем из них. Народ – это теперь мы! Горе человеку, который вздумает стать ему поперек дороги!
   – Идите! – воскликнул я. – На сегодня я довольно наслушался.
   Он хотел было что-то мне возразить, но старая привычка взяла верх и, пробормотав на прощание несколько неясных слов, он исчез за углом дома. Через минуту я услышал топот лошадиных копыт по аллее.
   Напрасно я остановил его в разговоре. Теперь мне хотелось воротить его и расспросить подробнее.
   Маркиз де Сент-Алэ в Ниме! Отец Бенедикт в Ниме! И там зреет заговор!
   Эта новость как бы распахнула передо мной окно в мир Божий, и я уже не чувствовал себя одиноким и затерянным. Мне представлялся большой южный город, его улицы, покрытые белой пылью; в городе поднимаются беспорядки, а издали вдруг всплывает лицо Денизы де Сент-Алэ, которое смотрит на меня строго и укоризненно.
   Отец Бенедикт уехал в Ним. Почему бы и мне не поехать туда? В нерешительности я кружил на одном месте и, чем дольше обдумывал пришедшую мне в голову мысль, тем больше она соблазняла меня. Чем больше думал я о скучном бездействии, в котором вынужден жить дома, тем сильнее мне хотелось уехать. Почему бы мне, в самом деле, не уехать?
   В кармане у меня лежала бумага, в которой было не только назначение меня подполковником Национальной гвардии, но и говорилось, что я был товарищем председателя комитета общественной безопасности в провинции Керси. Имея такой паспорт, можно было ехать без опаски. Затянувшаяся болезнь послужит прекрасным объяснением того, почему меня не видно на людях. Денег у меня довольно. Словом, я не видел никаких препятствий для скорейшего отъезда, и мне казалось, что он доставит одно удовольствие.
   Таким образом, выбор был сделан. На следующий же день я в первый раз после болезни сел верхом и проскакал две-три мили по дороге в Кагор, туда и обратно. Это сильно утомило меня. На следующее утро я поехал в Сент-Алэ, взглянул на развалины дома и вернулся обратно. На этот раз я уже не чувствовал такой усталости.
   Следующим днем было воскресенье, и я сидел дома. Зато в понедельник я проехал уже половину дороги в Кагор. Вечером я вычистил свои пистолеты и проследил за тем, как Жиль укладывал мои дорожные мешки, в которые я велел положить два простых костюма и шляпу с небольшим трехцветным бантом.
   На другое утро, 6 марта я тронулся в путь.
   Простившись с Андрэ на краю деревни, я повернул лошадь по направлению к Фижаку и пустился галопом, чувствуя себя свободным от всего, что раньше угнетало меня.
   На смену прохладному мартовскому дню пришел такой же свежий вечер, но меня он только подбадривал.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация