А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Матушки: Жены священников о жизни и о себе" (страница 20)

   Наталия Бреева

   Протоиерей Георгий Бреев (р. 1937) – настоятель храма Рождества Пресвятой Богородицы в Крылатском, один из старейших клириков Москвы (рукоположен в 1967 году), духовник Московской епархии, кандидат богословия. В 1990–2009 годах восстанавливал и был настоятелем храма в честь иконы Божией Матери «Живоносный Источник» в Царицыно.
   Наталия Бреева (р. 1947) в 1960-х годах пела в знаменитом хоре Богоявленского Елоховского собора под управлением Виктора Комарова (голос – сопрано), в 1960-1980-х пела в левом хоре храма Святого Иоанна Предтечи на Пресне. В 1990-х участвовала в восстановлении храма в честь иконы Божией Матери «Живоносный источник» в Царицыно и возрождении приходской жизни. Вырастила двоих детей.
История семьи
   Истоком жизни каждого человека является детство. В детстве происходит зарождение того духа, который остается в человеке на всю жизнь и укрепляется по мере взросления.
   Я очень хорошо помню образ жизни нашей семьи, тихую организованность быта в доме, мирные взаимоотношения не только между членами семьи, но и с соседями. На первом месте у нас всегда было самое главное – жить по законам Божьим, ничего не предпринимать без молитв, почитать и соблюдать с истинной радостью воскресные дни и все православные праздники. Моя детская душа чувствовала правильность такой жизни, ее строгость и теплоту. По рассказам матери и бабушки я узнала, что дух православия в семье был заложен моей прабабушкой Анастасией Абрамовой. Она же поведала своим детям о том, что наш род по материнской линии уходит во времена крепостного права и что предком нашим был барин, женившийся по любви на крестьянке. Жили они под Ельцом скромно: у них было душ сто крепостных – немного по тем временам, – но все же в дальнейшем это послужило основой для безбедной жизни моих прабабушки и прадедушки.
   От прабабушки, которая была очень верующей, в нашем роду повелась традиция – по воскресным дням и по большим праздникам выставлять длинные столы с угощением для нуждающихся, нищих и убогих. Она сама пекла пироги и готовила еду для страждущих. Моя мама уже в советское время в Москве, помня бабушкино милосердие, так же собирала нищих и помогала бедным. Она их и кормила, и одевала иногда, и что-то давала им в дорогу.
   Когда я стала матушкой, то продолжила эту традицию, и мы с батюшкой собирали людей по праздникам сначала в своем доме, потом, когда стало возможно, – при храме. Своей дочери я советую сохранять это заведенное предками правило любви и милосердия, и она тоже иногда принимает гостей. Значение этой семейной заповеди состоит в том, чтобы люди не только услаждались едой и разговором, но и чувствовали душевное единение в Господе. Когда открылись оба наших храма – в Царицыне и потом в Крылатском, – мы с батюшкой решили, что у нас не будет так, как было раньше – все по отдельности, – мы будем обедать все вместе за одним столом: и батюшки, и прихожане, и работающие в храме, и все, все, все.
   В истории нашей семьи были очень тяжелые времена. С приходом советской власти прабабушка с мужем и младшим сыном были раскулачены, их погнали в Караганду, в степи. Единственное, что они успели взять с собой, это шубы: знали, что днем в степи жара, а ночью сильный холод. Там они рыли ямы, что-то вроде землянок, и в них жили. Много людей тогда умерло от голода, холода и болезней. К прабабушке часто приходили люди за утешением, и она им говорила: «Так надо. Потерпите». И такое у нее было лицо радостное, будто ничего не случилось. Однажды удалось сбежать их сыну, но его поймали, и когда его вели под конвоем обратно, он увидел шествие – человека хоронят. Люди шли со свечами и пели, потому что народ весь был православный. Он увидел в процессии знакомую и спросил: «Кто умер?» А ему говорят: «Это ваша мама, Анастасия». Так он попал на похороны своей мамы, моей прабабушки.
   Моя мама, Анна Дмитриевна, рассказывала мне о своем детстве, когда семья бабушки жила еще под Ельцом. Девочкой мама любила петь, и голосок у нее был красивый. В храме тогда пел наш семейный хор, «хор Абрамовых», и ее иногда звали туда петь соло «Отче наш» напевом, который в народе назывался «птичка». Эту «птичку» иногда и сейчас, но редко, поют на венчаниях – это красивое соло. Мама часто прибегала к храму и бегала вокруг него и как-то раз услышала разговор двух старичков на церковной лавочке. Они говорили о том, что наступит время, когда все люди попадут в сети. Девочку семи-восьми лет это удивило, и она сказала себе: «А я не попаду, я вырвусь, я из-под них вылезу!» Вот она и вырвалась, как показала ее дальнейшая жизнь, вырвалась к Богу.
   В Москву бабушкина семья переехала уже в 1930-е годы, потому что преследовали крестьян, всех, кто жил на земле. Мама была очень активная, энергичная, комсомолка, готовилась поступать в институт иностранных языков на немецкий язык, но начался голод. Ей пришлось окончить курсы и стать воспитателем в ведомственном детском саду Военной академии им. Фрунзе. Вскоре она познакомилась с ленинградцем, они поженились и уехали в Ленинград. Там она тоже устроилась работать в садик. Жили обычной жизнью, родился сын Славик. Мама не могла не крестить сына, а это был 1937 год, самый суровый, но несмотря ни на что мама пришла в один из петербургских соборов. Храм был большой, пустой: там были только старенький батюшка-священник и около него старушка – он служил, а она пела. Когда мама принесла ребенка крестить, они так удивились! «Миленькая моя! – сказал батюшка. – Как же ты пришла? Ну, запомни, Господь тебя не оставит».
   В 1939 году у нее родился второй сын. Здесь я хочу рассказать об удивительном сне, который приснился маме, и хотя в нашей семье никогда не придавали значения снам, этот странный сон мама запомнила. Она видела старца, который, как она говорила, был «весь в крестах». Одной рукой он держал ее мужа и младшего сына, стоящих на земле, а ее саму со старшим сыном Славиком он держал другой рукой, и они стояли на море. Старец ей сказал: «Запомни: 12 часов 1 минута». Мама целый месяц не могла успокоиться, все думала об этом сне. Днем на работе забывалась, а ночью к ней приходила соседка, они разговаривали, иногда мама брала гитару, играла и пела – в те годы она только так могла себя утешить, потому что еще не была верующей. После 12 часов 1 минуты соседка уходила. Через месяц объявили войну, мама забыла об этом сне. Начались бомбежки и блокада.
Блокада
   Когда мама вспоминала о блокаде, она всегда плакала. Она рассказывала, как люди от голода падали на ходу и умирали. И если человек падал, он просил: «Поднимите меня!» – но проходящие мимо не могли его поднять, потому что от слабости и сами могли упасть. Людей поднимали военные, у них все-таки были хорошие пайки.
   Мама была молодая и не хранила ничего впрок, как это делали раньше старики. Когда началась война, маминому мужу предложили пакет муки, крупу, а она отказалась: «Ну, как же мы возьмем бесплатно муку, крупу?» И не взяла.
   Потом, конечно, она горько пожалела об этом, говорила: «Если бы я хоть по пять крупинок могла своим детям давать!» У них было только по 125 граммов хлеба в день. Мама этот хлебушек на печке-буржуйке сушила, чтобы он дольше не таял во рту. В надежде принести детям хоть что-то мама ходила на рынки. Дети от слабости всегда лежали в постели, накрытые чем только можно, и когда слышали, что мама пришла, вытаскивали ручки из-под одеяла и протягивали их за едой ладошкой вверх, но не всегда удавалось что-нибудь положить в эти ладошки.
   Старший сын Славик до войны хорошо ел, очень любил рыбий жир, прямо пил его, был пухленький, и это его спасло. А младшему сыну Володе было два с половиной года, он стал как совершенный скелетик и тихо умер у мамы на руках – посмотрел на нее, вздохнул и умер. И тогда мама впервые в жизни взмолилась: «Господи! Оставь нам жизнь! Когда я приеду к родителям, я Тебе свечку поставлю!» Вот почему сейчас, когда люди приходят в храм просто поставить свечку, я радуюсь и говорю: «Вот, хорошо, что вы пришли. Очень хорошо! Хорошо, что не прошли мимо, а все-таки зашли поставить свечку, значит, Бог вас призывает, ваша душа хочет зайти, и вы услышали этот голос». Я всегда эту свечку мамину вспоминаю.
   Во время блокады мама продавала вещи, чтобы хотя бы маленькую сушечку или кусочек сахара принести домой. «Однажды, – вспоминала она, – одна женщина принесла очень дорогую шубу продать, и у нее эту шубу купили за половину буханки черного хлеба и бараночку». И так некоторые, у кого был запасец продуктов, там наживались.
   Мертвых на улице подбирали и складывали штабелями на грузовики. Мама вспоминала, как однажды мимо нее проехал грузовик, в котором лежала замерзшая девушка с рыжими золотыми волосами, они спускались почти до самой земли. В городе не было отопления, воды – всё замерзло. Чтобы сберечь силы, мама не носила воду из реки, просто брала снег. Дров не было. Взрывались дома от бомбежек, но мама не ходила прятаться в подвалы, оставалась в своем доме. Чтобы хоть что-то поесть, подержать во рту, варила клейстер и даже кожаный пояс, и они жевали его.
   В блокаду умер мамин муж, отец моих братьев. Как-то он упал прямо у своего подъезда и начал замерзать. Мимо шел военный и услышал: «Поднимите меня! Вот моя дверь!» Он его поднял, завел в дом, поставил к стенке, и так по стенке он шел на второй этаж. Руки у него замерзли – кровь не грела. Через две недели он умер. Мама вспоминала, как обрядила его в хороший костюм, который у него был, из буклированной ткани, а пятилетний Славик ползал по нему, отрывал шерстяные катышки-букле и ел…
   У маминого мужа была сестра, и ее семья не голодала, так как муж ее занимал высокий пост, но только пару раз она помогла маме, а потом перестала. После войны она к нам приезжала и так рыдала, что не поделилась со своими племянниками и родным братом едой. Она не могла снять с себя эту боль, постоянно плакала, потому что крупа осталась, а брат и его сын умерли. Она не могла жить с этим, такое у нее было отчаяние, и мама ее уговаривала: «Ты должна идти в церковь и покаяться. Бог снимет с тебя этот грех, и тебе будет легко». Но поскольку она была неверующей, она долго не могла войти в храм, и только в конце пятидесятых годов она это сделала и покаялась.
   В то время не было почти никакой возможности эвакуироваться, все дороги были закрыты, кроме Дороги Жизни, куда трудно было попасть, достать и оформить документы на выезд. И вот тогда муж сестры, который занимал высокий пост, сделал им разрешение на выезд. Им выдали паек в дорогу – целую буханку хлеба, сухую колбасу и еще что-то – не помню. Однако много людей умерло в дороге оттого, что они ели всё сразу. Мама видела многие жуткие вещи и всегда говорила: «Слава Богу, что Он не отнял у меня разум!..» Она брала по маленькому кусочку от этой буханки себе и сыну. Отправились они в конце марта, когда Дорога Жизни уже закрывалась, так как лед ломался, и нельзя было ехать. Мама выбрала автобус, потому что она понимала: если они сядут в открытый грузовик, то замерзнут. И люди замерзали. Она последняя садилась в автобус, Славик уже сидел внутри, а мама никак не могла поднять ногу, не хватало сил. Шофер спешил, и тогда ей помог один человек, еврей. Он протянул ей руку и втащил ее. Она всю жизнь о нем молилась и говорила: «Он мне так помог! Я ему до конца жизни благодарна!» Ехавшая перед ними машина провалилась под лед. Но они все-таки доехали. На другом берегу крестьяне выносили им морошку, клюкву. Люди брали ягоды в рот, а рот был белый, одеревенелый, он уже не открывался и не закрывался – слюны не было. Им клали морошку в рот, и он становился красный и оживал.
Мирная жизнь
   В Москву нельзя было проехать, так как она была закрытым городом, и мама попросила оформить ей документы до Серпухова, откуда уже можно было добраться до Москвы. Она вспоминала, как в Серпухове прохожие просто немели при виде их, похожих на скелеты. Когда мама со Славиком добрались до подмосковной станции, до дома, где жили бабушка с дедушкой, они были сильно удивлены тем, что в доме есть мука, все ходят, улыбаются. Они совершенно отвыкли от этого, и когда мама через месяц впервые засмеялась, Славик заплакал: «Мама, ты не смейся!» А потом, когда Славик наконец засмеялся, мама заплакала. Конфетки, которые ему давали, он ел прямо с фантиками. Так вот было.
   В народе у нас есть такая традиция: когда кто-то где-то далеко умирает с голоду, кормят кого-то ближнего нуждающегося. К моим бабушке с дедушкой приходила одна нищая, которую они кормили, чтобы их дочь и внук в блокадном Ленинграде выжили. Я помню, как эта женщина продолжала иногда приходить к нам и после войны, потому что она была нам уже как своя.

   Когда прошли эти суровые времена, мама, не забывавшая об обещании Богу поставить свечу, пошла в храм возле метро «Парк культуры», купила свечку, прошла вперед, поставила, повернулась и увидела на стене того самого старца «в крестах» из своего довоенного сна! Мама спросила у свечницы: «Бабушка, кто это?» Она ответила: «Ой, миленькая моя, это великий чудотворец Николай Угодник!» Много позже, когда мама стала верующей, она объяснила себе этот сон. Муж с младшим сыном стояли на земле, что означало «из земли еси и в землю отыдеши» – и они умерли. А море – это житейское море, жизнь, где остались она и ее старший сын.
   Конечно, ни о каком поступлении в институт не могло быть и речи, так как она поняла, что являлось в то время самым главным – еда. Она пошла учиться на повара и вскоре стала работать шеф-поваром в столовой. Она была очень хорошим шеф-поваром, так как старалась при скудном провианте военного времени создать вкусную еду, проявляла фантазию, отдавала этой работе всю душу. Людям нравились ее обеды, и они были ей благодарны.
   В эту же столовую в последние годы войны и чуть позже приходил за обедом с судочками инженер, в 1926 году строивший Московский телеграф, – Николай Михайлович Остапенко, будущий игумен Савва и будущий духовный отец нашей семьи. Это мы узнали в конце 1950-х годов. Батюшка Савва был у нас в гостях и рассказывал об этом, а мама сказала ему, что в то время работала в этой столовой шефом.
   Вскоре после войны мама встретила моего отца – он был военный, родом с Украины. Он погиб в самом начале 1947 года, и мама опять осталась одна, без мужа, и так прожила уже до конца своей жизни.
Церковная жизнь
   После того как мама поставила свечу в храме Николая Угодника в Хамовниках, она успокоилась – ведь она выполнила свое обещание Богу. Но спустя четыре года по приезде в Москву она снова видит сон: два человека в сияющих одеждах говорят ей: «Приходи к нам» – «А кто вы?» – «Мы Петр и Павел». В это время рядом с нами жила в семье своего брата одинокая женщина, верующая – Любовь Николаевна. Она отвела маму в храм Петра и Павла у Яузских ворот. Мама стала постоянно туда ходить, даже перед работой: еще двери закрыты, а она уже стоит. Все мое раннее детство также прошло в этом храме. В то время здесь служил удивительный священник, архимандрит Симеон. Он был очень молодой, говорил обличительные проповеди о том, что люди потеряли Бога, что они должны вернуться, просить прощения. И говорил он это во всеуслышание, не боясь. И народу так много стояло в храме, что не пройти, стояли даже снаружи у окон и дверей, вокруг храма.
   В 1950 году отец Симеон исчез. Все плакали, очень переживали. К тому времени там образовалась приходская община: мама и еще несколько прихожанок очень подружились, стали друг другу духовными сестрами. Незадолго до своего исчезновения архимандрит Симеон сказал им: «Меня может уже и не быть здесь. Вы не плачьте. Езжайте в Троице-Сергиеву лавру. Я буду молиться за вас, и Матерь Божия даст вам духовника вместо меня».
   Когда после его исчезновения они поехали в Лавру, там им встретился иеромонах и спросил: «Что вы плачете?» Мама ответила: «Да вот, у нас нет духовника. Мы не знаем, где он. Кто говорит в Болгарии, а кто – в застенках». На что иеромонах отвечает: «Да, отец Симеон меня предупредил, чтобы я взял вас всех в духовные чада». Звали его отец Савва (Остапенко). Так моя мама с подругами оказались его первыми духовными чадами. До 1955 года они ездили к нему в Лавру, а потом его перевели в Псково-Печерский монастырь, и они стали ездить к нему туда. Я с одиннадцати лет жила там с мамой каждый год в течение месяца. Потом мы уже ездили туда большой семьей и с моей двоюродной сестрой Танечкой (одних лет со мной), которая стала мне любимой подругой. И моя первая племянница Мария появилась на свет в печорском роддоме в ночь под праздник Успения Пресвятой Богородицы. И ее сын Дмитрий тоже родился там (Мария с мужем так хотели).
   Хочу рассказать о происшедшем со мной в детстве утешительном событии. Мне было тогда лет восемь или девять. Моя мама уехала в отпуск в Псково-Печерский монастырь (у нее там были дела: она помогала восстанавливать монастырь, в то время даже стены монастыря были в плохом состоянии). Прошло время, и я затосковала по ней, да так сильно, что в один из дней стала безутешно плакать. Я думаю, что с каждым ребенком в его жизни это происходит. Мои братья стали уговаривать меня, а мне становилось еще хуже. Тогда я подошла к иконам и стала молиться вслух и говорить: «Матерь Божия! Где же мама? Что с ней? Когда она приедет?» На следующий день утром мама стояла на пороге. Все удивились, ведь она должна была приехать намного позже. Что такое? Она отвечает: «Вчера батюшка Савва увидал меня и говорит: «Анна! Немедленно поезжай домой! Там Наталия плачет и просит Божию Матерь – когда же приедет мама!» Вот так духовный отец болеет, жалеет, молится о вверенных ему чадах. Даже слезный плач не совсем маленькой девочки он услышал, вот почему так много было и есть благодарных сердец. Он говорил, что будет молиться о нас всегда, – в этом тоже есть наше упование.
   Когда я была девочкой лет четырнадцати-пятнадцати, к нам иногда приходил один старец по имени Георгий. Он был из тех монахов, которые в годы гонения на Церковь служили тайно – в лесу, в землянках. Жили они в Москве на квартирах, а в лес ездили совершать богослужения. Это была так называемая «катакомбная церковь», но мы там никогда не бывали.
   Он приходил к нам вечером, и всю ночь мы сидели при свече, потому что он не мог появляться явно. Когда к нам приходили люди и спрашивали: «Кто это к вам приходит?» – мы отвечали: «А это наш родственник. Дедушка». Старец Георгий прошел Соловки и все эти ужасы, он носил вериги. Рассказывал, как на Соловках потопили людей на пароходе, бросая их в воду через люк. О пытках рассказывал, как усы рвали. Начало шестидесятых годов – время хрущевских
   гонений на Церковь, храмы и монастыри закрывались. Как-то старец нам сказал: «Сейчас закрывают, а скоро откроют храмы». Мама спросила: «Отец Георгий, я-то увижу это время?» «Нет, Анна, ты не увидишь. А вот Наталья увидит». И действительно мама умерла в 1985 году. И еще он добавил: «Какое счастье тому, кто в это время придет в храм. И не отложит. Потом могут быть непростые времена».
Детство
   Наша семья всегда была открыта для мира, все знали, что мы верующие. Мама этого не скрывала, и когда я пошла в школу, все также знали, что я верующая. Несмотря на это, ребята в школе относились ко мне хорошо. Я, конечно, ничего никогда об этом не говорила, но все видели крестик. Мы жили в небольшом подмосковном городке, где многие друг друга знали. Я не чувствовала себя уж очень ущемленной. В четвертом классе нас принимали в пионеры, и я сказала, что не буду пионеркой, чем очень напугала учительницу. Мама мне ничего не навязывала, но, будучи к тому времени глубоко верующим человеком, она молилась за меня. Мы всегда по утрам вместе молились, читали по главе Послания апостолов, Евангелие, а вечером после молитвы с нами, она молилась одна. Я помню, как мы, дети, лежа в постели, видели маму стоящей на коленях перед иконами и молящейся. Мы чувствовали, что это была наша защита, и нам было так спокойно и хорошо.
   Когда я была маленькая, очень любила танцевать. Для меня это было как молитва. Мы жили в деревянном доме. Я помню свое ощущение необыкновенной радости, когда выбегаешь на улицу, а навстречу тебе солнце, небо, великолепные большие тополя! Кругом птицы, цветы: у нас во дворе розы росли, цвели вишни. Когда я видела все это, мне хотелось петь: «Господи!» Я много в то время сочиняла таких песнопений, пела Господу, Матери Божией. Больше же всего я любила танцевать. Весь восторг жизни выражался у меня в движениях, в танце. Часто люди на нашей улице собирались вместе, отмечали праздники и непременно звали меня: «Наташа! Иди, станцуй нам!» Мне было тогда лет семь-восемь. Я начинала танцевать и уже не видела ничего вокруг – так вся уходила в танец, словно летела куда-то и сама себе пела. Мне хлопали, угощали конфетами. Знакомые советовали маме не пропустить этот талант и отдать меня в балет. Но мама мне внушала: «Как ты можешь думать о балете? Представь себе, что завтра служба, праздник, а тебе сегодня вечером танцевать: ведь это же большой грех – танцевать под праздник! Нельзя этого!» Сейчас, когда я вспоминаю свои переживания и даже страдания по этому поводу, я понимаю (и понимала тогда!) что все же самым главным для меня была вера в Бога. Чем оправдаюсь? Только верой! – по слову апостола Павла.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация