А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шоншетта" (страница 19)

   Глава 23

   Путешествие Шоншетты и Жана промелькнула для них быстро и незаметно, как сон. В вагоне их приняли за новобрачных, совершающих свадебную поездку. За час до Кемнэра они остались вдвоем. Уже совсем стемнело. Слабый свет лампы, освещавшей купе, напоминал им комнату в Супизе; повинуясь безотчетному порыву, они бросились друг другу в объятия, и их губы слились в страстном поцелуе. Потом они откинулись на спинку дивана, дрожащие, обессиленные, близкие к обмороку. Мерно стучали колеса, поезд безостановочно уносил их вдаль, и в этом ощущении быстрого движения было какое-то острое наслаждение, опьянявшее их еще сильнее, чем поцелуи, ласки и объятия, которым они в течение всего остального пути отдавались без конца.
   В Кемпэре начальник станции спросил Жана:
   – А вы не встретили вашей тетушки, месье д'Эскарпи?
   – Как могли мы встретить ее? Разве она не здесь?
   – В том-то и дело, что вы с нею встретились, но не видели ее, потому что поезд мчался слишком быстро. Она уехала в Париж в четыре часа сорок девять минут.
   – В Париж! – повторил пораженный Жан. – Вот удивительное происшествие! Слышите, Шоншетта? Тетя Марта уехала!
   Шоншетта не отвечала, охваченная радостной дрожью: с самого бегства из Супиза она жила в каком-то сладком сне, и теперь у нее явилась надежда, что вследствие отсутствия тетки это пробуждение наступит еще не скоро. О последствиях своего поступка она в данную минуту не хотела думать; она хотела только одного – быть вдвоем с Жаном сегодня, завтра, всю жизнь!
   Они взяли карету и поехали в Локневинэн. Глубокий мрак окутывал окрестности, Шоншетта дремала; Жан смотрел в темноту и мучился угрызениями совести. Остаться в Локневинэне вдвоем с Шоншеттой, принять на себя всю ответственность за похищение девушки – эта мысль приводила его в ужас. До сих пор их внезапное бегство можно было считать легкомысленной выходкой, – такие вещи иногда прощаются молодости; но провести ночь вдвоем с этим ребенком, под одной крышей, – этим можно было навсегда погубить репутацию девушки. Но отступать было уже поздно!
   В Локневинэне путешественников встретил один Виктор. Ивонна уехала со своей госпожой, вызванной телеграммой в Бонн, к умирающей сестре. Энергичная старушка, не теряя ни минуты, собралась и уехала, оставив Жану успокоительную записку. Виктор очень обрадовался приезду Шоншетты.
   – Ах, дорогая мадемуазель, – сказал он, провожая Шоншетту в ее прежнюю комнату, – так ваш батюшка-все-таки согласился? Если бы вы знали, как мы все за вас молились! И как это хорошо, что вы приехали вместе с мсье Жаном, как жених с невестой! А мадам даже не предупредила нас! Впрочем, это не удивительно: сегодня утром бедняжка была так встревожена телеграммой!
   Шоншетта слушала его с некоторым смущением, но не стала разубеждать, решив, что, может быть, и лучше, если в Локневинэне их будут считать женихом и невестой. Она объявила, что устала и хочет сейчас же лечь спать. Прощаясь и пожимая друг другу руки, и она, и Жан оба почувствовали, что в их счастливом настроении зазвучала грустная нотка.
   Через час все обитатели маленького замка мирно спали, за исключением Жана, который сидел у своего стола, закрыв лицо руками, погруженный в мучительные, размышления. Чем больше он раздумывал, тем безвыходнее представлялось ему его положение. Как поступит теперь отец Шоншетты, ввиду такого дерзкого нарушения его прав? Какие безумные идеи могут зародиться в его больном мозгу под влиянием такого удара? Оставалась одна надежда: скрыть все от Дюкателя, пока не удастся придумать какой-нибудь выход.
   Жан во всем этом обвинял почти исключительно одного себя; Шоншетту он оправдывал: влюбленная женщина, почти ребенок, всегда слепо отдается своему чувству; но мужчине нет оправдания, если он не думает за двоих. Притом у него были причины, неизвестные Шоншетте, которые должны были удержать его: ведь она не знала подробностей первого свидания между ее отцом и Жаном, не слышала разоблачений мадам Бетурнэ, не подозревала о тайных узах, связывавших ее судьбу с судьбой Жана. Зная все это, она, конечно, не согласилась бы покинуть Супиз. А он все, все забыл, и только потому, что это дитя сказало ему: «Люблю!»
   Теперь, когда присутствие Шоншетты не смущало его, к Жану опять вернулись тяжелые сомнения. Вспоминая о сегодняшнем путешествии по пустынным равнинам Савиньи и Авора, он подумал, что где-то среди этих безбрежных полей, сливающихся с неведомым горизонтом, умер Марсель де Моранж; они, может быть, проехали совсем близко от места его смерти. Жану припомнилось страшное название одной местности: Перекресток Мертвеца, и в его разгоряченном воображении встала картина самоубийства: он увидел своего отца с револьвером, приставленным к виску, падающего у ограды кладбища, смутно белеющей в вечернем сумраке. Нет! Его отец не мог выбрать это место для самоубийства. Он, наверно, застрелился у себя в комнате, заперев предварительно все двери. А герой легенды, этот Мертвец Перекрестка, – просто какой-нибудь крестьянин, которого нашли повесившимся на дереве.
   Но тайна осталась тайной. Жан держал в руках звенья разорванной цепи, однако, как бы он ни старался, ему никогда не удалось бы опять соединить их. Даже все известные ему факты противоречили друг другу: если его отец покончил жизнь самоубийством, то, что означал ужас Дюкателя, когда ему привиделся покойник? И для чего этот уговор матери и жены хранить тайну прошлого? Здесь могло быть только одно объяснение: Дюкателю были известны какие-нибудь факты, позорившие честь Марселя де Моранжа и давшие отцу Шоншетты возможность принудить его к самоубийству. Такое предположение оправдывало и поведение сумасшедшего, и стремление родных Марселя де Моранжа скрыть истину; но Жан не мог допустить мысль, чтобы на памяти его отца лежало какое-нибудь пятно.
   Ночь наступила, а д'Эскарпи все еще ломал голову над разгадкой тайны. Вдруг он вскочил: в отсутствие тетки он – хозяин в замке. Если предположить, что в запертой комнате его бабушки находятся какие-нибудь следы прошлого, может быть, какое-нибудь письмо. В последние две недели Жан не раз пытался уговорить тетку Бетурнэ дозволить ему розыски, но она всякий раз отвечала:
   – Нет, Жан, пожалуйста, не проси меня об этом! Я обещала твоей бабушке ни о чем не разузнавать. Притом, клянусь тебе, ты там, ничего не найдешь, ни малейшего указания. Ради меня, дорогой, не предпринимай ничего, прошу тебя!
   Жан уступил, но сегодня говорил себе, что на такой педантизм способна только чересчур совестливая и суеверная женщина и что сам он не давал никаких обещаний. Он взял лампу, ножницы и поднялся на второй этаж, где в конце коридора находилась таинственная «серая комната».
   С бьющимся сердцем вошел д'Эскарпи в комнату своей бабушки, но в первую минуту не мог ничего различить. На стенах не было никаких украшений; в глубине алькова виднелась непокрытая кровать; над камином висело зеркало, испещренное черными пятнышками; в воздухе стоял запах плесени. Жан машинально подошел к окну и только хотел отвернуть кисейную занавеску, как она с легким шумом упала на пол.
   Он невольно отступил и оглянулся. По обе стороны алькова были двери. Заглянув в одну, он увидел уборную, такую же пустую, как и спальня. Другая оказалась запертой; она вела в ту самую комнату, ключ от которой не был найден. Внимательно осмотрев замок, Жан поставил лампу на пол и принялся действовать ножницами.
   Старое, полусгнившее дерево не выдержало: все четыре винта сразу отскочили, и дверь распахнулась, задев Жана по голове. Теперь он находился в маленькой комнатке, не больше уборной, а прямо напротив него была другая дверь, обитая зеленой материей. Решительным движением открыв ее, Жан очутился в крошечной длинной комнатке, скудную меблировку которой составляли диван, несколько стульев, письменный стол с креслом перед ним и аналой; на камине, между канделябрами, стояли маленькие часы; над аналоем висели распятие и довольно большой портрет гвардейского офицера.
   В противоположность «серой комнате», носившей следы давнишнего запустения, комната, в которую проник Жан, казалась еще обитаемой. На столе были разбросаны книги, карандаши, перья; свечи в канделябрах были неровные, как будто их еще недавно зажигали. По всему было видно, что комната сохранилась в том виде, как ее оставила Люси де Моранж, запирая ее в последний раз.
   Жан долго не мог оторваться от портрета отца; ему казалось, что он видит самого себя. Глаза портрета пристально смотрели на него, а надменные губы под белокурыми усами, казалось, готовы были каждую минуту спросить: «Зачем ты пришел нарушать мое уединение? Что тебе нужно от меня?»
   Энергичным усилием воли, освободившись от тяжелого впечатления, которое производили на него эти глаза, Жан принялся за дальнейшие поиски. Ящики в столе оказались пустыми. Перелистав все книги, Жан между страницами «Подражания Христу» нашел давно высохший цветочек боярышника – и только.
   Рядом с камином Жан заметил стенной шкаф. Когда он открыл его, оттуда выскочила огромная крыса и, испуганно покружив по комнате, исчезла в какой-то щели; Жан невольно вздрогнул. На одной из полок лежал пакет, завернутый в черную шелковую материю; развернув его, Жан нашел мужской костюм, изгрызенный крысами. Презирая самого себя за эти розыски, д'Эскарпи с лихорадочной поспешностью – обшарил все карманы и ощупал подкладку, но и на этот раз ничего не нашел.
   Чувствуя страшную усталость, он упал в кресло, мучаясь сознанием, что поступил дурно и все-таки не достиг цели; но уйти он все-таки не мог, – странная, непреодолимая сила приковывала его к месту, и его глаза не могли оторваться от какой-то точки на развернутом платье отца. Смутная мысль мелькнула в его голове, – он еще не успел определить ее смысл, как она уже исчезла.
   – Я схожу с ума! – громко произнес Жан и поспешно встал.
   Но, прежде чем уйти из этой комнаты, он захотел привести все в прежний порядок. Заботливо складывая вещи, он заметил в панталонах маленькую круглую дырочку и тотчас же определил, что она произошла от пистолетной пули; в ту же минуту мысль, смутно бродившая в его голове, приобрела ослепительную яркость: его отец был ранен в живот! Это открытие резко изменило направление его мыслей: до сих пор он тщетно старался выяснить причину самоубийства Марселя де Моранжа, – теперь он знал точно, что самоубийства не было. Его отец не лишил себя жизни: самоубийца не целит себе в живот, так как подобный выстрел редко бывает смертельным. Марсель де Моранж не лишил себя жизни – его убили…
   Поглощенный этими мыслями, Жан, приведя все вещи в порядок, вернулся в свою комнату, разделся и бросился в постель, пытаясь вывести новое заключение из сделанного им открытия; но усталость и пережитые волнения взяли верх, мысли Жана спутались, глаза невольно закрылись, и им овладел тяжелый, летаргический сон.
* * *
   Когда Жан проснулся, в окна широким потоком лились лучи утреннего солнца. После страшного напряжения умственных и душевных сил, он почувствовал себя несколько ослабевшим. Вспоминая все, случившееся в прошлую ночь, он спрашивал себя, не во сне ли он все это видел, – так чудовищна казалась ему мысль, что отец Шоншетты совершил преступление, жертвой которого пал его родной отец. Однако на столе, возле лампы, с которой он вчера ходил на розыски, лежали ножницы, свидетельствуя о том, что все, казавшееся ему теперь таким невероятным, действительно случилось.
   Успокоившись, Жан даже пожалел о том, что сделал, тем более, что все-таки не получил точных подтверждений своего предположения, и с досадой пожал плечами. Вдруг у него промелькнула мысль, наполнившая его душу радостью:
   «Шоншетта здесь, со мною… и мы одни!»
   Д'Эскарпи вскочил с постели, отворил окна и быстро оделся, горя нетерпением увидеть любимую, девушку. Одной мысли о ней было достаточно, чтобы все тяжелые призраки рассеялись, как дым. Он спустился в сад один, думая, что Шоншетта еще спит. Ему почти до боли хотелось видеть ее, и это желание заставляло забывать все остальное. Сделав несколько шагов по саду, он вернулся к дому и сел на ближайшей скамейке, чтобы не пропустить Шоншетты, когда она выйдет в сад. Вдруг маленькие ручки закрыли ему глаза, и чья-то головка нежно прижалась к его плечу. Это Шоншетта, вставшая гораздо раньше его, увидела его и неслышно подкралась к нему. Жан привлек ее к себе, поцеловал в лоб, и они долго сидели Молча, прижавшись друг к другу. Наконец Шоншетта высвободилась, из его объятий.
   – Знаешь Жан, – сказала она, – сегодня утром я написала отцу длинное письмо; оно давно готово, но я никак не могу придумать конец. Ты непременно должен помочь мне.
   Сегодня она походила на маленькую девочку: может быть, она уступала бессознательной потребности казаться в глазах Жана менее серьезной, чтобы оправдать свое постоянно стремление подчиняться ему.
   Этот день был для молодых людей днем волшебного опьянения. Старый парк с его зелеными изгородями и длинными аллеями, с его прудами, дремавшими в раме камышей, являлся для влюбленных чудным приютом, родным уголком, в уединении которого они могли думать, что весь свет больше не существует. Они переживали ту чудную гамму ласк, которые не оставляют ни раскаяния, ни упреков совести, и, волнуя душу, не развращают ее. Сердце Шоншетты раскрывалось, как цветок. Она упивалась блаженством уединения с любимым человеком, исчезала в нем, и, по таинственному закону любви, понемногу увлекала Жана по наклонной плоскости, в глубину, опасность которой он сознавал в минуты отрезвления.
   Раз, когда он долгим поцелуем прижался к ее губам, она потихоньку оттолкнула его и шепнула:
   – О, Жан! Я боюсь, что это дурно!..
   Д'Эскарпи постарался разуверить ее и дал себе слово не целовать ее в губы, но через несколько времени она сама протянула ему свой ротик, и все его благоразумие растаяло как снег на солнце.
   Между тем часы проходили за часами. Пообедав с глазу на глаз, причем ни один из них почти не притронулся к еде, влюбленные с надвигающимися сумерками почувствовали ту томную усталость, которая овладевает молодыми супругами в первый вечер после свадьбы и говорит о стремлении к полному обладанию. Если бы в эти минуты Жан захотел овладеть Шоншеттой, она отдалась бы ему без борьбы; и он это понял, и, борясь за себя и за нее, не захотел вернуться в парк, где царила весна, покровительница любви. Он попытался занять Шоншетту планами их будущей жизни. После; свадьбы они, конечно, будут жить в Локневинэне, где полюбили друг друга.
   Крепко держа друг друга за руку, они обошли весь замок, уже не сомневаясь, что ожидаемое счастье осуществится. Разлука казалась им совершенно невозможной. Жан хотел устроиться на первом этаже, вблизи от тети Марты, Они займут эти комнаты; но Шоншетта протестовала: в одной из этих комнат жила и страдала Луиза, и страдала из-за них.
   – Мы поселимся на верхнем этаже, Жан, – сказала она, – я так хочу. Пойдем наверх, посмотрим, как там можно устроиться.
   Жан колебался, но, чтобы избежать расспросов Шоншетты, поднялся с нею на второй этаж. Пустые комнаты показались ей совершенно необитаемыми: ключи плохо ворочались в скважинах, двери скрипели. Солнце садилось, и окно в дальнем конце коридора пылало пожаром.
   – Смотри, как красиво! – сказала Шоншетта, после чего, подбежала к окну, облокотилась на подоконник.
   За зеленью парка виднелась каменистая равнина; по розовому небу плыли большие светлые облака, окаймленные золотом заката.
   Молодые люди долго любовались этой картиной. Когда солнце закатилось и небо оделось лиловым покровом, Шоншетта обернулась.
   – Что это за комната? – спросила она, указывая на дверь «серой комнаты» и, прежде чем Жан успел удержать ее, она вошла. Занавески были задернуты, и она не заметила голых стен и неуютной пустоты. Через мгновение Шоншетта воскликнула:
   – Да нам здесь будет отлично! Рядом, вероятно, есть еще комнаты? – И, не ожидая ответа, она подбежала к первой двери. – Да здесь и замка нет! – Она распахнула обе половинки двери, которую Жан взломал этой ночью, и вошла в кабинет. – Ничего не видно, сказала она, – нельзя ли осветить комнату? Ах, посмотри – портрет! Пожалуйста, Жан, зажги эти свечи! – попросила она, заметив на камине канделябры.
   – Мы все это осмотрим завтра, милочка, – возразил Жан, пытаясь улыбнуться.
   – Нет! – с шаловливым упрямством возразила Шоншетта, – я хочу сию минуту видеть портрет!
   Жан зажег несколько свечей. Обернувшись, он увидел, что Шоншетта, сидит на диване и очень бледна, и, взяв ее за руки, спросил:
   – Что с тобой, дорогая? Тебе дурно?
   – Я, кажется, вижу сон? – тихо сказала она, качая головой. – Кто это? Ты?
   – Это – мой отец.
   Шоншетта молча перевела взор от портрета на лицо Жана, потом сказала:
   – Как ты похож на него!.. И как это странно, что я раньше не заметила этого. Впрочем, это уже не в первый раз, что я видела сначала портрет, потом живое лицо… и не поняла…
   – Что ты хочешь сказать? Разве ты уже видела этот портрет?
   – Да… тут есть что-то для меня непонятное… Однако не во сне же я видела это! Когда я была ребенком, у меня был миниатюрный портрет этого же человека и в этом же мундире, одним словом – этот самый портрет, только очень маленький.
   – Отчего ты никогда не говорила мне об этом? – спросил Жан, – скажи!.. Объясни мне!
   Шоншетта несколько мгновений не отвечала. В дни раннего детства, когда она еще не могла понять, почему ее мать умерла в бедности, вдали от их большого и богатого дома, она только чувствовала, что во всем этом кроется какая-то печальная семейная тайна, которую надо скрывать, и она прятала ее в самом дальнем уголке своего сердца. Сделавшись взрослой, она, хотя и не вполне, но все-таки уяснила себе причины, разлучившие ее с матерью, уяснила по крайней мере настолько, чтобы продолжать свято хранить тайну. И теперь, несмотря на боязливое желание выяснить прошлое, она колебалась.
   – Шоншетта, – повторил дрожащим голосом Жан, – дело идет о нашем будущем, а ты все еще не решаешься довериться мне!
   Тогда она, стыдясь, со слезами на глазах, рассказала ему, о своем свидании с матерью, о медальоне, переданном ей Диной, и о том, при каких обстоятельствах Дюкатель растоптал портрет.
   Слушая ее рассказ, Жан чувствовал, как острое, холодное, лезвие медальона вонзается в его сердце.
   – Не помнишь ли ты, видела ли ты моего отца в Супизе? – спросил он.
   – Да, я хорошо помню его, хотя и была совсем маленькой. Я так и вижу его в нашей голубой гостиной, за столом, приготовленным для виста. Вчера я могла бы даже показать тебе это место в комнате, так как там все осталось по-старому.
   – И потом ваша жизнь в Супизе неожиданно прервалась?
   – Да, но с того момента я, к несчастью, помню все очень смутно. В моих воспоминаниях есть какой-то пробел… Ни моей матери, ни твоего отца я с тех пор не видела и жила в большом старом доме с папа и с Диной.
   Удрученный Жан молчал. Звенья цепи, которых он искал, соединились и так просто, что он теперь сам удивлялся, как с самого начала не напал на такое простое объяснение.
   – Он был ее любовником, – машинально прошептал он.
   – Что ты сказал? – спросила Шоншетта.
   Жан не отвечал; у него внезапно мелькнула страшная мысль:
   «Да неужели Шоншетта?.. Но нет! Дюкатель любил девочку так, как не любят чужого ребенка, появившегося в доме вследствие греха, матери».
   – Ведь отец очень любит тебя? – спросил Жан, стремясь услышать подтверждение своего мнения.
   – О, да! – ответила Шоншетта, – он очень добр ко мне и, знаешь, мне очень стыдно, что я так и не дописала своего письма… С той болезни, о которой я тебе рассказывала, он всегда был ко мне очень нежен.
   Жан вздохнул свободнее: значит, именно тогда старик получил подтверждение того, что Шоншетта – его дочь, вследствие чего удвоил свою нежность к ребенку.
   Молодые люди молчали, погрузившись в невеселые думы: свет, озаривший прошлое, еще яснее осветил им ожидавшие их препятствия, и они не решались признаться в этом друг другу.
   На лестнице раздались шаги, и вошел Виктор с письмом в руках.
   – Мадемуазель Шоншетте, – сказал он.
   – Это от отца, – сказала она, взглянув, на адрес и бледнея, – он знает, что мы здесь!
   – Письмо принес Ганикль, наш фермер, – сказал Виктор. – Когда он бывает в Кемпэре, то всегда дожидается вечерней почты: таким образом, письма получаем на целых двенадцать часов раньше.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация