А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шоншетта" (страница 16)

   Глава 20

   Получив от Жана письмо с известием о результате его свидания с Дюкателем, Шоншетта, несмотря на все свое горе, все-таки могла разобраться в своих собственных чувствах. С трудом достигнутое душевное равновесие сразу нарушилось, потому что голос ее чуткой совести твердил ей:
   «Ты любишь отца и должна любить его; и не только тогда, когда он заботится о твоем счастье, но и тогда, когда он бессознательно терзает тебя. Он болен и потому еще более достоин сожаления; его странности – последствие прежних, страданий, к которым ты сама причастна, и не тебе осуждать его, если даже его больная воля противится: твоему счастью; но тебе принадлежит право мужественно защищать это счастье».
   Отсюда вытекало, что надо вторично попытать счастья: припадок сумасшествия нельзя считать ответом. Судя по последнему письму Нанетты, Дюкателю уже стало лучше; после шестидневного лихорадочного бреда его пошатнувшийся рассудок снова прояснился.
   Шоншетта решила дождаться полного выздоровления отца и тогда на коленях умолять его дать согласие. Но что, если он откажет? Она чувствовала, что тогда все в жизни будет для нее кончено. Она напишет Жану, чтобы он больше не думал о ней, а сама уедет в Вернон: увидеться с Жаном значило бы безвозвратно отдаться ему. Еще недавно писала она в дневнике: «Благодарю Бога, что «он» приехал, иначе завтра я сама поехала бы к нему». Да, проститься с любимым человеком, а потом затвориться в Верноне, как в могиле, с горечью чувствуя, что эта жертва вынуждена.
   Такие размышления помогли Шоншетте покорно ждать решения своей судьбы, но второе письмо Жана, уже из Локневигона, своим лаконизмом снова нарушило ее сравнительный покой.
   «Ваш отец сам написал мне, что желает, еще раз повидаться со мной. Немедленно еду в Париж и при первой возможности сообщу Вам о результате свидания. Надейтесь и молитесь за нас обоих!»
   Ничто так не убивает мужества, как ожидание и неопределенность. Военным хорошо известно, что никогда нельзя положиться на дух отряда, целую неделю проведшего в ожидании нападения. Получив письмо Жана утром, Шоншетта весь остальной день провела в лихорадочном возбуждении. Вечером, измученная тревогой, она пришла в библиотеку, находившуюся рядом с ее собственной комнатой, и уселась в кресло, тщетно стараясь сосредоточиться. Что осталось от той мужественной Шоншетты, которая еще накануне храбро смотрела прямо в лицо судьбе и думала, что в состоянии совладать со своим сердцем?
   «На удачу нет надежды, – подумала она. – Вторая попытка тоже ни к чему не привела. Вероятно, было повторение последней сцены. Еще одно потрясение для несчастного мозга моего отца. И тогда все кончено, и… о, мой Жан, я никогда не буду твоей! Но это невозможно! Разумно ли жертвовать законным счастьем ради прихоти больного? Жан в своих письмах намекал, что, в крайнем случае, нам придется прибегнуть к каким-то решительным мерам, предоставленным нам законом?»
   Дойдя до этого пункта, Шоншетта в испуге остановилась. Нет, этого она не сделает! Она не омрачит новыми унижениями, новыми страданиями конца печальной жизни своего отца, не выставит напоказ трагической тайны их семьи. Лучше еще подождать, предоставив решение времени.
   «Бог поможет нам и соединит меня с Жаном прямым, честным путем».
   Последние слова она произнесла вслух, а потом, сама пугаясь своего возмущения против отца, постаралась утешить себя мечтами, что все препятствия будут побеждены и она станет женой Жана. Закрыв глаза, чтобы удержать эту картину, Шоншетта невольно вздрогнула, а со дна ее души поднималось какое-то сладкое и мучительное чувство, которое все росло и росло, пока образ любимого человека не восстал перед нею с такой отчетливостью, что она задыхаясь прошептала:
   – О, мой Жан!
   В смущении она вскочила с кресла и подошла к открытому окну, чтобы освежить пылающую голову.
   Стояла тихая ночь; в комнате лился тонкий аромат пробуждающейся к жизни природы. В глубине комнаты, в камине догорали последние угли.
   Шоншетта облокотилась на окно. В вечернем сумраке, при бледном свете звезд, ее глаза напряженно искали желанного вестника с письмом, хотя она сознавала, что его нельзя было ожидать раньше завтрашнего дня. Прямо перед нею, по ту сторону лужайки, пересекаемой ручейком, вырисовывались черные силуэты неподвижных тополей, окаймлявших дорогу. В замке царила тишина, все огни были погашены. Временами на дороге раздавался стук колес проезжавшей телеги; с отдаленной фермы доносился протяжный лай собак.
   Эта тишина весенней ночи производила чарующее впечатление, и Шоншетта испытывала какую-то смутную радость при мысли, что только она одна, спит среди общего покоя и безмолвия. Вдруг до ее слуха долетел скрип отворяющейся калитки, потом звук приближающихся по аллее шагов; она увидела темный силуэт мужчины, который, перейдя мостик, направился к замку, но вдруг в нерешимости остановился. Встревоженная Шоншетта успокоила себя мыслью, что Антуан с дочерью спят всего в двух шагах.
   Незнакомец все приближался и, наконец, вступил в полосу света, падавшего из окна. Сторожевые собаки на соседней ферме яростно залаяли, заслышав шум шагов.
   Шоншетта вдруг нагнулась вперед, крепко схватившись руками за подоконник.
   – Жан! – шепнула она, до глубины души взволнованная этим неожиданным появлением.
   – Да, моя Шоншетта, – отчетливо прозвучал в тишине сдержанный голос. – Мне необходимо поговорить с вами. Впустите меня, умоляю вас!
   – Подождите, – ответила молодая девушка, в своем радостном волнении забывая все на свете, кроме того, что ее мечта чудесным образом осуществилась и что любимый человек теперь здесь, подле нее.
   В одну минуту она зажгла свечу, пройдя через спальню, спустилась вниз, отодвинула задвижку, и распахнула наружную дверь, совершенно забывая, что была в пеньюаре.
   Жан покрыл поцелуями ее руку, которую она тихонько старалась освободить, чувствуя невольное смущение.
   – О, как я люблю тебя, моя Шоншетта! – воскликнул Жан. – Наконец-то я вижу тебя! Как могу я теперь жаловаться на судьбу! Я люблю, люблю тебя!
   Шоншетта с пылающим лицом отняла у него руку.
   – Будьте благоразумны, Жан, – сказала она. – Какие известия? Папа согласился?
   – Н-нет… к сожалению…
   Шоншетта прислонилась к перилам лестницы, по которой они медленно поднимались, и простонала:
   – О, Боже мой!
   Жан взял ее за руку.
   – Не отчаивайтесь, дорогая! Может быть, надежда еще не потеряна; я сейчас все расскажу вам.
   Волшебное слово «надежда» придало Шоншетте силы, и она пошла дальше. На площадке она остановилась, краснея при мысли, что им придется пройти через ее спальню. Ей вдруг вспомнились слова одной из наставниц в Верноне, еще тогда поразивших ее: «Раз постель сделана, никто, даже ваш брат, не должен входить в вашу комнату».
   – Дайте мне руку, Жан, и старайтесь не шуметь, – сказала Шоншетта и… потушила свечу. Доведя его до библиотеки, где еще горела лампа, она поспешно затворила дверь. – Вам холодно, – сказала она, заметив, что Жан очень бледен, – я сейчас затворю окно. Сама-то я ведь не замерзла.
   Она поправила огонь, потом заставила Жана сесть ближе к камину, на диван. Он посадил ее рядом с собой.
   – Ну – прошептала она дрожащим голосом, – теперь расскажите мне все!
   Жан рассказал ей о своем последнем свидании с Дюкателем. Старик встретил его очень любезно и, узнав, что он приехал из Локневинэна, рассыпался в извинениях: он полагал, что Жан еще служит в морском министерстве и живет в Париже! И действительно письмо было адресовано в министерство. На вопрос Жана, может ли он надеяться получить благоприятный ответ, Дюкатель ответил уверением, что ему самому очень тяжело отказывать, но что важные причины, зависящие от семейных обстоятельств, принуждают его отложить пока мысль о замужестве Шоншетты.
   – Значит, я могу надеяться, что впоследствии? – сказал Жан.
   – О, девочка еще очень молода, и я вообще попрошу вас предоставить мне инициативу дальнейших действий, – ответил Дюкатель, поднимаясь в знак того, что аудиенция кончена.
   И Жан должен был уйти.
   – Тогда я подумал, – продолжал молодой человек, – что все кончено, хотя ваш отец, собственно говоря, и не отнял у меня последней надежды. Мне показалось, что я больше никогда не увижу вас, и я не рассуждая бросился в первый встретившийся мне фиакр, и помчался на железную дорогу. В Савиньи я конечно не нашел экипажа и пришел сюда пешком. Вы мне прощаете? – и он нежно привлек Шоншетту к себе.
   Она со слезами прислонилась к его плечу и повторила:
   – Прощаю ли я? Ах, я вам так благодарна! В этом не может быть ничего непозволительного: должны же мы проститься! И потом… я вполне верю вам; ведь я сама ничего не знаю; я полагаюсь на вас, вы убережете меня.
   Жан страстно прижался губами к ее волосам. Взволнованные, ослабевшие от волнения, они в эти минуты думали, что не могут уже разлучиться, что умрут, если их лишат возможности сидеть, как сейчас, рука об руку, прислонясь друг к другу, взаимно чувствуя биение своих сердец.
   – Как здоровье тети Марты? – спросила Шоншетта.
   – Она здорова, – ответил Жан, – только беспокоится о нашей тетке, которая живет в Алжире, так как получила от нее дурные вести.
   Снова наступило молчание; даже тогда, когда оба они пытались заговорить о посторонних предметах, они все время чувствовали, что их мысли полны только их любовью.
   – Шоншетта! Моя Шоншетта! – прошептал Жан, – ах, как я люблю вас! И думать, что я говорю с вами, может быть, в последний раз! Ах, наша судьба жестока, несправедлива!
   У Шоншетты вырвалось рыдание. Жан почувствовал, как все ее тонкое тело дрожит под складками пеньюара. Он отвернулся, страшась малейшей тени искушения.
   Вдруг легкий треск в деревянной панели заставил их вздрогнуть.
   – Мы здесь одни? – спросил Жан.
   – О, конечно! – ответила Шоншетта, – Антуан и Катрина спят очень крепко, притом… вот что можно еще сделать!
   Она встала и задвинула задвижки на обеих дверях. Жан с тревогой смотрел на нее; она спокойно вернулась к нему, даже не подозревая возможной опасности.
   «Неужели я мог бы быть таким подлецом?» – думал Жан, сжимая кулаки.
   Он снова взял руки Шоншетты в свои, он не мог на нее наглядеться. Он находил ее такой прелестной! Потрясенная горем, упоенная любовью, она вся раскраснелась, что почти никогда не случалось с нею; легкая материя пеньюара быстро и неправильно поднималась на ее груди. Он привлек ее к себе; она не противилась.
   – Люблю тебя! Люблю! – прошептал Жан, забывая все на свете, забывая, что хотел расспросить Шоншетту относительно прошлого и в ее ответах найти какую-нибудь руководящую нить, – огонь любви заставил, так сказать, испариться все его планы.
   Жан целовал матовую шейку Шоншетты, и эти поцелуи заставляли его нервы дрожать, как струны. Тонкие завитки ее темных волос касались его лица; у них был свой особенный, им одним свойственный запах, совершенно незнакомый Жану, как было ему незнакомо ощущение прикосновения к тонкой коже Шоншетты. Девушка не противилась его поцелуям, и он ясно сознавал, что в эти минуты она принадлежала ему вся, душой и телом, что она составляла с ним одно целое и жаждала самой тесной близости.
   Кругом царила мертвая тишина, возможная только в деревне; огонь в камине тихо угасал.
   Пламя в лампе вспыхнуло со слабым треском, потом вдруг померкло, погрузив комнату в неясный полусвет. Ни Жан, ни Шоншетта не обратили на это внимания: в эту минуту для них не существовало ни прошедшего, ни будущего, а настоящее заключалось в страстном, жарком объятии.
   – Жан, Жан! Мой муж! – прошептала Шоншетта, – я также люблю тебя!..
   «Люблю тебя!» Жан в первый раз услышал из ее уст эти слова, сказанные чужим для него голосом, – голосом женщины, изнемогавшей от любви. Он потерял голову и еще крепче сжал Шоншетту в своих объятиях. Вдруг лампа еще раз вспыхнула и погасла. Жан почувствовал, как все его благоразумные намерения разлетаются, словно дым, расплываются в море низких стремлений, и только жалкий остаток воли еще побуждает его уважать эту беззащитную невинность. В темноте их губы встретились, и сладкий восторг первого поцелуя произвел на Жана такое острое, почти болезненное впечатление, что он вдруг очнулся, понял опасность и тихо отстранил молодую девушку.
   – Шоншетта, – пробормотал он, – Шоншетта, дорогая моя, мы должны расстаться; я не могу оставаться здесь.
   Но при слове «расстаться» она с еще большей страстью обняла его, шепча между поцелуями:
   – Останься… останься… я не хочу! Останься! Ведь я – твоя жена! Послушай, я скажу тебе одну тайну. Знаешь, я узнала тебя в тот момент, когда лампа вспыхнула. Ты – тот портрет, который был у меня, когда я была маленькая.
   Д'Эскарпи подумал, что она бредит, и, высвободившись из ее объятий, зажег на тлевших угольях клочок бумаги, а потом свечу. Шоншетта молча смотрела на него; все, что происходило вокруг нее, представлялось ей неясно, как во сне. Жан встал перед ней на колени и сказал, покрывая поцелуями ее руки:
   – Шоншетта моя! Я должен уехать. Мы ведь не навеки прощаемся. Я твердо надеюсь, что твой отец изменит свое решение, а мы с тетей придумаем способ видеться с тобой.
   Она не отвечала, не слушала его; вся ее воля, все ее помыслы направлены были на одно: быть вместе с Жаном.
   – Останься! – умоляющим голосом повторяла она, – не покидай меня, или я умру! Что я буду делать без тебя?
   – Нет, дорогая, – тихо и ласково сказал Жан, – не говори так, прошу тебя ради тебя самой. Разве я не хотел бы остаться? Но подумай сама, что будет, если завтра меня найдут здесь? Взгляни, – прибавил он, – ночь уже проходит.
   Действительно в окна уже смотрел голубоватый свет утра, среди которого пламя свечи казалось совсем красным.
   – Я уезжаю, – сказал Жан, быстро поднимаясь.
   – Так возьми меня с собой! Я поеду с тобой! Если не хотят отдать меня тебе, я найду приют у тети Марты. Умоляю тебя, Жан, не покидай меня! Ведь перед Богом я – твоя жена, не правда ли? – Шоншетта обняла возлюбленного, повисла на его шее, шепча в экстазе: – Ведь ты возьмешь меня, возьмешь?
   Жан потерял голову и судорожно прижал ее к груди.
   – Хорошо! – сказал он, – поедем! Но ты должна знать, что мы делаем, – прибавил он, взяв ее за плечи и глядя ей прямо в глаза: – Мы нарушаем приличия, мы идем против условий света, навлекаем на себя гнев твоего отца, который может вследствие этого надолго отсрочить нашу свадьбу. Может быть, весь свет восстанет против нас, и даже тетя Марта осудит нас.
   – Нет, она простит, – возразила Шоншетта, – она любит нас. Я просто-напросто хочу воспользоваться ее покровительством. Папа, видя, что я твердо решилась, Даст свое согласие. Поедем, пора! На ферме скоро встанут; мы должны уехать так, чтобы нас не видели. А если меня будут осуждать, так что мне за дело! Разве ты будешь меньше уважать меня за мой поступок?
   – Я буду чтить в тебе самую чистую женщину, любовь моя! – воскликнул Жан сдаваясь, – ты права, что нам до мнения света?
   Шоншетта ушла в свою комнату и скоро вернулась, одетая для путешествия: в длинном непромокаемом плаще и круглой шляпке с густой вуалью. Она казалась такой веселой, что Жан не мог не улыбнуться.
   – Ну, мой уважаемый супруг, едемте! – сказала она.
   – А как мы доберемся до Савиньи?
   – Пешком, конечно! Мы придем как раз к семичасовому парижскому поезду.
   В доме уже слышался утренний шум. – Скорее! Скорее! – заторопилась Шоншетта, увлекая Жана, – Катрина уже встала!
   Они сбежали с лестницы, вышли на аллею, перешли мостик. В воздухе стоял леденящий туман. Шоншетта крепко прижималась к Жану; скоро оба согрелись от быстрой ходьбы.
   – По крайней мере, знаешь ли ты дорогу? – спросил Жан. – Мне кажется, я пришел не этим путем. А что, если мы заблудимся?
   – Дорогу? Да я найду ее с закрытыми глазами! Вот смотри: там – Утес Фей; белая полоса – ограда Ворнэйского кладбища; мы пройдем близко от Перекрестка Мертвеца, где когда-то лишил себя жизни какой-то человек. Это было давно, когда я еще была маленькая. Ну, что с тобой? – спросила она, видя, что Жан внезапно остановился.
   – Ничего! – ответил он и двинулся дальше, досадуя на себя за мелькнувшее в его уме сопоставление между рассказом Шоншетты и сообщениями мадам Бетурнэ.
   За ними уже в продолжение нескольких минут слышался стук приближающейся тележки. Оглянувшись Жан увидел желтый свет фонаря, и ему тотчас пришло на мысль, что они могут воспользоваться этим экипажем, и таким образом Шоншетта будет избавлена от утомительного пути.
   – Эй, извозчик! – закричал он.
   Экипаж остановился, и после некоторого молчания из тумана раздался голос:
   – Со мной, что ли, говорят? Э?
   – Вы едете в Савиньи? – спросил Жан, подходя к тележке.
   – Нет, в Авор. Но можно столковаться.
   – Сколько же вы хотите?
   – Гм… в Аворе ярмарка, и я опоздаю на целый час. Меньше десяти франков нельзя.
   – Хорошо! – сказал Жан, – помогите госпоже влезть в тележку.
   Крестьянин, лицо которого они не могли рассмотреть, нагнулся и, подняв Шоншетту, как ребенка, посадил ее на заднее сиденье; Жан сел рядом с нею.
   – Вам будет неудобно, – пробормотал крестьянин, – очень трясет. Но сзади вас лежат мешки с овсом, так что можете прислониться.
   – Хорошо, хорошо! – с нетерпением перебил его Жан, – поезжайте. Мы должны поспеть в Савиньи к отходу поезда.
   Они ехали довольно быстро; Жан обнимал талию Шоншетты, и они, как дети, радовались своей свободе. По обеим сторонам дороги тянулись необъятные равнины, усеянные белым булыжником, похожим на груды костей; мелькали длинные ряды корявых орешин. Иногда перед путниками внезапно вырастал маленький белый домик, без ограды, без единого деревца.
   Жан и Шоншетта молчали, тесно прижавшись друг к другу. Перед ними, закрывая им отчасти вид своей сгорбленной спиной, трясся на своем сиденье возница, и ветер надувал его блузу, как парус. Вдруг с востока брызнул сноп красноватых лучей, и верхушки трав, пробивавшихся на равнине между каменными глыбами, окрасились багрянцем: на горизонте, на фоне молочно-бледного неба, всплыл красный диск солнца. Словно волшебная палочка феи прикоснулась к голой, унылой равнине, одевая ее золотом, – так изменилась окрестность при первой ласковой улыбке солнца.
   Шоншетта радостно захлопала в ладоши; Жан смотрел на нее с улыбкой и чувствовал себя успокоенным: все, может быть, еще устроится, тетя Марта возьмет их обоих под свое покровительство, и Шоншетта не будет скомпрометирована; отец уступит во избежание скандала, а еще более – из боязни, чтобы ему самому не пришлось хлопотать.
   Тележка спустилась в небольшую впадину, потом поднялась на холм. Впереди уже виднелся двойной ряд рельсов; направо показалось здание, деревенской станции. Тележка пересекла рельсы, повернула и подъехала к подъезду.
   Жан высадил Шоншетту и заплатил десять франков вознице, который тотчас же повернул лошадь и уехал, улыбаясь непроницаемой, загадочной улыбкой, обычной крестьянину. Шоншетта смотрела ему вслед.
   – О чем ты задумалась? – спросил Жан.
   – Мне кажется, что я знаю этого крестьянина, – прошептала Шоншетта, – ну да, конечно! Это – дядя Баррашэ, один из наших арендаторов!
   Они вошли на станцию и уселись на скамейку в ожидании поезда. Комната была пуста. Когда открылась касса, появилось несколько крестьян, отправлявшихся в Авор; при виде Шоншетты и ее спутника они перестали разговаривать и притворились, что читают объявления на стенах.
   Когда поезд тронулся, Шоншетта шепнула на ухо Жану:
   – Это – наша свадебная поездка!
   Он нежно пожал ей руку. Она опустила голову на его плечо и, утомленная бессонной ночью, почти тотчас заснула.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация