А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дорога. Записки из молескина" (страница 32)

   Довлатов

   Сергей Донатович Довлатов никогда не был в Армении, хотя всегда мечтал. И было горько за него, что он не успел. Представляю, сколько бы он еще написал – еще целый том об Армении и армянах под названием, например, «Еще наши». Конечно, мы пошли на встречу, которая называлась «Круглый стол. «Довлатов». Красивая светлая прохладная университетская аудитория, выстроенная амфитеатром. «Круглый стол», к слову, был прямоугольным. За ним сидела ведущая, хорошенькая Диана, а по правую и левую руку ее сидели ни больше ни меньше друзья Сергея Довлатова, о которых он подробно и весело писал в своих повестях, рассказах, письмах. Они были очень хороши, эти трое, – Диана, Елена Скульская и Андрей Арьев. Искренние, теплые. Скульская была весела и печальна в своих воспоминаниях. На странный, как мне показалось, вопрос из зала, о чем вы жалеете, о чем бы вы спросили Сергея Довлатова сейчас, она ответила печально и горячо:
   – Я жалею о том, что не успела его выслушать.
   А Андрей Юрьевич признался, что всегда был немногословен и по этому поводу Довлатов как-то пошутил:
   – А сейчас у меня был монолог с Арьевым.
   Сергей Донатович не мог писать то, что людям было непонятно, – рассказывали его друзья. Он считал, что писать непонятно – это некое шарлатанство… Довлатов любил диалог. Он говорил: «Мы свободны в диалоге».
   И вдруг у нас возникло ощущение, что Довлатов здесь, что он поблизости, поскольку тут же стали выбираться на белый свет его любимые персонажи. Когда ведущая Диана предложила залу задавать вопросы, со своего места вдруг начала неловко вылезать женщина солидного возраста, но с накладной юной челочкой и таким же накладным шиньоном – хвостиком на затылке. Она вышла к столу, который круглый, но прямоугольный, выставила одну ногу вперед носочком, закинула руки за спину и громко объявила:
   – Сначала я хочу рассказать вам коротко о себе.
   И стала рассказывать. Коротко, минут пятнадцать. Публика в аудитории сидела вежливая, слушала молча, хотя и понимала, что дама пришла быть выслушанной. То там, то здесь в своей пространной биографии она намекала на особые отношения с Сергеем Донатовичем. Дама играла смущенно ресницами, хихикала и приговаривала, вытягивая на короткой шее голову вперед: «Ну вы панимаице…» Хотя, если судить по даминой внешности, она вполне могла тетешкать на коленях маленького Сережу Довлатова. К вопросу своему она так и не подошла, потому что из середины зала вдруг раздался возмущенный ропот другой дамы, тоже с челочкой и хвостиком – ну как будто она сестра дамы номер один. Дама номер два возмутилась, мол, сколько можно, мол, так ей и времени не хватит задать свой вопрос. Она тоже в связи с габаритами долго выбиралась со своего места и наконец, спустя полгода или больше– так мы устали ждать, выпрямилась и торжественно, страстно педалируя, с расстановкой и некоторым надрывом произнесла:
   – Я – ТОЖЕ ОЧЕНЬ! ОЧЕНЬ БОЛЬШАЯ! поклонница Сергея Довлатова.
   Дальше уже никто ничего не слушал – все давились смехом, хлюпали носами, похрюкивая и утирая слезы. Потому что эта поклонница Сергея Донатовича действительно была очень большая! Самая большая. Килограммов сто тридцать и росту гренадерского. Ей тоже не дали рассказать о себе, хотя год и место своего рождения она все-таки успела сообщить. Про год наврала.
   А уж когда ведущая, прелестная Диана, обаятельно грассируя, сказала: «Нас, агхгмян и евгхгеев, гхгоднит много общего…» – тут, уж думаю, и сам Сергей Донатович Довлатов, чье присутствие мы все ощущали на этом «круглом», но прямоугольном столе, «мысленно достал авторучку»…

   В гостях у Параджанова

   А потом было еще одно утро, и мы поехали в музей Параджанова. Я уже упоминала, что, когда мы только собирались в Армению, один хороший человек написал мне исчерпывающе лаконично:
   «Музей Параджанова. Обязательно».
   Мы взяли такси и сказали водителю:
   – Музей Параджанова. Обязательно. Вы знаете, как проехать в музей Параджанова?
   Водитель обернулся к нам всем корпусом, всхлопнул ладонями и, помахивая перед нами пальцами, собранными в горстку, возмущаясь лицом – яркими глазами, густыми бровями, вскрикнул обиженно:
   – Я ни знаю музэй Параджяанов? Я? ни знаю?! Щас висажу вас тут всех совсээм! А сам поеду впирёоод! Я не знаю музей Параджанов, они гаварят, я ни знаю… Пааехали, пакажу вам, как я ни знаю Параджяанов… – постепенно затихая, ворчал таксист.
   Мы ехали и молчали. Боялись нового взрыва его возмущения. Он вдруг обернулся к нам, но не было на лице ни следа возмущения и обиды, а только скорбь и уныние.
   – А вот в этам доооми жил наш Фрунзик, – тихо, призывая к вниманию, покачивая указательным пальцем, сказал наш водитель. Он даже не спросил: «Знаете Фрунзик?» Он даже мысли не допустил, что мы не знаем, кто такой Фрунзик.
   Мы закивали, потому что поняли, что в «этам доооми» жил одинокий и печальный, обаятельный и необыкновенный, великий артист Фрунзик Мкртчан.
   Помню, как в одном интервью он сказал о грузинах примерно следующее:
   – Я не люблю слово «дружба», я люблю слово «брат». Мы – братья. Мы – чокнутые братья.
   И такой он был на том видео безрадостный. И на лице его уже была печать его скорого ухода. Боже мой, как я страстно хотела в тот момент быть грузином. Чтобы называться чокнутым братом Фрунзика Мкртчана. Не только потому, что он гениальный артист, а чтобы он не был так одинок и несчастен.
   Мы посмотрели сначала на окно квартиры, где жил Фрунзик Мкртчан, потом прищурились и смотрели далеко-далеко, куда указала своей балетной длинной рукой Наринэ, – и вдруг увидели вершину древней как мир горы Арарат. Я смотрела на эту великую древнюю гору и почему-то думала не о вечном, не о великом, а о своих детях. В детстве они оба грассировали, смешно напевая следом за учителем-логопедом: «На горрррэ Аррррарат вырррос сладкий, сочный виногррррад». Хотя… Почему не о вечном? Почему не о великом? Мои дети еще совсем юны, они, уверена, продлят нашу фамилию в вечности, и кто-то из них, моих прапраправнуков, тоже приедет сюда в Армению и увидит эту великую гору. А затем мы вошли в музей Параджанова.
* * *
   Признаюсь, я ужасно боялась, что мне не понравится, что я не пойму Сергея Параджанова. И буду обижаться и злиться сама на себя и придумывать, как мне дальше жить и что изучать, чтобы понимать его признанное всем миром искусство.
   А ничего подобного! Ничего подобного.
   Я бы там осталась жить, в этом музее, так мне все было близко, понятно, так все трогало душу, как будто в прошлой жизни, или когда, я все это видела, я там была и просто вернулась опять.
   Директор музея Завен Саркисян, увидев наши радостные, ошалевшие от предвкушения лица, денег с нас не взял и экскурсию по дому возглавил сам. Верней, это была не экскурсия. У меня было абсолютное ощущение, что мы – гости Параджанова и принимает нас просто его друг, Завен Саркисян. Тем более что говорил он так, как будто все великое и удивительное, жестокое и несправедливое свершилось с Сергеем Параджановым только вчера.
   Его дом – это древний сундук с чудесами. Это волшебное зеркало, где ты видишь отражение всей жизни гениального, неудобного, странного, временами невыносимого, робкого, нелепого и одновременно многими обожаемого человека, его жизни прошедшей и жизни нынешней. Потому что в доме этом гостит его беспокойная душа и присутствие ее чувствуется по неожиданным, столь любимым Сергеем Параджановым представлениям, которые он для вас устраивает. Этот дом и вправду зеркало, да. Ты бродишь по комнатам, проходя сквозь арки, вглядываешься в объемные коллажи, где сочетается несочетаемое, но одно без другого безжизненное, а вместе – живое. Ты разглядываешь один коллаж за другим, и вдруг – ой! – видишь себя, сначала не понимая, что это ты, обнаруживаешь себя в окружении неслучайных магических предметов, видишь себя как на картине в раме зеркала, среди расположенных на его поверхности несочетаемых предметов и понимаешь, что твой расфокусированный удивленный взгляд, слезы твои и плавающая растроганная улыбка органично вписываются и становятся частью коллажа, где ты стоишь в самом центре и ловишь в отражении недоверчивый взгляд самого Параджанова, в упор глядящего на тебя с висящего на противополжной стороне зала портрета. Коллаж, где ты растерянно проводишь ладонью по лбу, как будто заводишь механизм в старинной шкатулке с парижского блошиного рынка. И рядом с тобой чуть наклонившийся вперед манекен в холщовой сорочке и старой шляпе вот-вот поднимет голову, разминая уставшую шею, а шляпа с легким шорохом упадет, и выражение лица Параджанова над твоей макушкой сменится от печального и сурового к веселому и ласковому. А еще за твоей спиной в том же зеркале отражается стеклянная дверь и почему-то синяя, ярко-синяя нескончаемо длинная галерея с инопланетными бровастыми большеглазыми лицами и нежными беззащитными осликами на эскизах мастера. И много воздуха вокруг, много прохладного свежего воздуха. И вместе с этим всем магическим вокруг тебя ты становишься частью этого колдовского дома, где несочетаемое сочетается.
   Тяжело вообще рассказывать о том, о чем рассказать невозможно. Ну как действительно пересказать то, что я увидела, а главное – почувствовала в доме Параджанова? Ну и что, говорит кто-то, я, что ли, так не сумею, говорит кто-то уверенно и берет деревянный короб, клеит туда яркую жар-птицу из журнала, лакирует это все, вставляет в короб разные вещи, поломанные игрушки, старый кофейник, сухие цветы, то да сё, и получается красиво оформленный мусорный ящик. Потому что, конечно, так, как Параджанов, никто не сумеет, потому что кроме красивых, а порой и некрасивых вещей в его коллажах еще есть мысль, смысл, талант, душа, страсть, память, смех, слезы и магия. И загадка. Нет, невозможно рассказать об этом никак, невозможно. Выходишь оттуда, волшебный сундук со скрипом и лязгом захлопывается, и ты немеешь как заговоренная. Зашла в обычную, казалось бы, дверь обычного дома, а вышла оттуда по лестнице уже из другого мира частью спектакля великого режиссера, уставшая и совсем другая, выходишь героем его нового представления, спускаешься во внутренний двор дома, а там громадное дерево, щедрые ветки тяжелы от спелых оранжевых теплых абрикосов. Они светятся золотом, как фонарики. И мне, жадной до абрикосов – как же я люблю абрикосы, – не хочется вообще ни одного, совсем. Мне хочется сидеть, молчать и чтобы никто не спрашивал ни о чем. И все.
   Если коротко – а подробно не получится, ну не получится, это надо отдельную книгу писать, – если коротко, то этот волшебный дом – подарок. Армения подарила своему сыну, великому волшебнику, мистификатору, чародею, дом его детства, такой же, в каком он родился и жил в Грузии. С той же лестницей во двор, с таким же большим обеденным столом, с таким же буфетом, где для украшения стоит фарфоровая рыба-кувшин с выстроенными рядком маленькими рыбками-стаканчиками. Я как увидела эту рыбу с рыбками, ахнула, потому что у моей бабушки, светлейшей бабушки моей Сани, в доме стоял такой же буфет, и там, на крахмальной овальной салфетке стояла на русалочьем хвосте такая же рыба-кувшин и маленькие ее дети, рыбешки-стаканчики. И память моя до сих пор хранит прикосновение к внутренним изгибам маленькой рыбки, когда я всовывала туда свой мизинец, и гладкий прохладный объем пробки с круглым золоченым шаром, с шершавым звуком закрывающей большую рыбу-кувшин.
   Завен-джан не случайно повел нас к этому буфету, он достал оттуда графин, в котором отсвечивал шоколадно-янтарным светом старый коньяк. Он даже не лился, а тянулся, как молодой мед. И аромат разлился по комнате сразу, как только Завен открыл плотную стеклянную пробку графина. И я тут же опьянела от сильного, терпкого, насыщенного запаха и даже не представляла, что со мной будет, если я выпью хоть глоток. Мне казалось, что этот бокал, который мне вручили, содержит столько силы, столько энергии, что если я пригублю, то, невзирая на запреты турецких властей, смогу взобраться, вскарабкаться на Арарат, красиво сияющий своей снежной вершиной вдали на горизонте, и найду там в конце концов Ноев ковчег.
   К слову, на заводах по производству армянского коньяка сведущие люди, специалисты рассказывают, что когда коньяк настаивается в дубовых бочках на протяжении пяти-десяти и больше лет, то какая-то доля драгоценной влаги испаряется. Эти сколько-то там, по-моему пять процентов, производители называют долей ангелов. Доля ангелов! Так и представляю, какие над Арменией порхают ангелы – надышавшиеся коньяку, радостные, беззаботные, навеселе, задиристые и дружелюбные: любое загаданное желание могут исполнить от щедрости своей. Хмельные ангелы с нелепыми кривоватыми трубами, ангелы в холщовых, расписанных вручную сорочечках с личиками целлулоидных старинных кукол и мягкими розовыми пятками, ангелы с густыми черными бровями и внушительными носами, так похожие на героев Сергея Параджанова.
* * *
   Армянское солнце живет поблизости, в двух или трех часах езды от Еревана, в древнем античном храме Гарни. Ночью храм тепло и ярко освещен изнутри, как будто именно там, согласно легендам, ночует солнце. А в полдень оно, отдохнувшее в Гарни, светит и жарит вовсю – плавит асфальт, слепит глаза. Капля воды из моей бутылочки испарилась в воздухе, не долетев до земли. Из-за любви к солнцу вокруг в городе позолота: на деревьях, крышах, на парковых скамейках, на женских шляпках и сумочках и на детских щечках.
   Ах, какие в Ереване получаются отличные дети!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [32] 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация