А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дорога. Записки из молескина" (страница 30)

   – Мама! – сказала я. – Мы у Лилит. Сейчас буду тебя знакомить со всеми.
   И как в детстве, когда приводишь в дом большую компанию детей поиграть, представляешь их всех маме и страшно хочешь, чтобы они все ей понравились:
   – Мама, смотри, мама, это – Наира. Вот.
   Наира машет своей кукольной, но крепкой ручкой в камеру планшета. Мама кивает и радостно улыбается.
   – Это – Мариам, мама!
   Мариам, глядя прямо в глазок камеры, склоняет царственную голову и опускает ресницы. Смотрю на Мариам мамиными глазами и вижу, какая у нее красивая длинная шея. (Как-то один знакомый мальчик, описывая свою маму, сказал «У моей мамы длинноногая шея», вспомнила я вдруг, глядя на Мариам, и поняла, что имел в виду этот мальчик.)
   – Это – Каринэ, мама, – показываю я Каринэ, которая как балерина застыла в неудобной, но очень красивой позе, точеная, настороженная, серьезная, очень похожая на любимую куклу моего детства Кучинскую, и добавляю: – Каринэ, мама, армянка, но живет в Киеве, хотя приехала из Израиля. А в Одессе она недавно презентовала свои книги, мама.
   – Понятно, – растерянно сказала мама, что означало, что я ее совсем запутала сведениями о Каринэ.
   – Это – Наринэ, мама, – не скрываю я своей щенячьей радости и подношу планшет поближе к Наркиным очам, чтобы мама видела, какие глаза у Нарочки серебристые, большие, лучистые.
   – Оооо. – Мама знает о Наринэ давно. Мама читала ее «Манюню».
   И Наринэ говорит точь-в-точь то же самое, что сказала я, когда увидела Надю, маму Наринэ:
   – Ой, как похожа на мою маму!
   – Это Лилит, мама, – пытаюсь камерой поймать быструю Лилит, которая с помощью своей дочки Ани сдвигает на столе потесней одни блюда, чтобы поместились другие, мелькает, уходит на кухню, приходит, проносится мимо, потом останавливается, кланяется в камеру и опять удирает, приносит-приносит.
   – А это стол, мама. – Я держу планшет параллельно столу, и все девочки смеются.
   Я подбегаю к окну, чуть-чуть наклоняю планшет и говорю:
   – А это Ереван, мама, Ереван!
   И сама застываю от красоты. Он такой живой, этот город, лежит, как будто на облаке. Он весь облит горячим солнцем. Ереван. Он такой распахнутый, этот город… Слушай, мам. Тут, знаешь – кругом небо. Вот есть ведь города, где неба нет вообще. А в Ереване даже на самой узкой старой улочке с балконами как ласточкины гнезда все равно полно знойного, растопленного, ослепительного синего неба днем и кроткого, уставшего, черного, бархатного, мерцающего – ночью.
   Это Ереван, мама, Ереван…
* * *
   И потом мы поехали с Наринэ домой. Я молчала, чтобы не расплескать. Только мрачно и подозрительно в который раз спросила у Наринэ:
   – Кто из нас об этом будет писать?
   И Наринэ ответила:
   – Ладно, пиши ты.
   И когда Наринэ вышла из такси, а я, преисполненная благодарности, поехала дальше, мне подумалось, что ей я должна посвятить отдельную главу.
   Посвящаю.

   Глава о Наринэ
   Посвящается Наринэ

   Она так хороша, Наринэ, такая нежная, такая радостная, приветливая, открытая и дружелюбная, что дети лезут к ней обниматься, а те, кто поменьше, – на колени. Женщины хотят дружить и открывают ей свои секреты, а мужчины водят желваками, сверкают глазами от восхищения, а кто послабей, начинают с ней кокетничать и немедленно за ней волочиться. И эта их глупая тяжеловесная игривость на фоне ее, Наринэ, наивной открытости и абсолютного отсутствия всякого кокетства, выглядит как любовные игры вомбата. Есть такое животное, толстое, неловкое, глуповатое, вомбат называется.
   Нет, не то чтобы мы не были знакомы раньше – мы были знакомы, но, как сейчас говорят, виртуально. И вот я приезжаю в Москву на Московскую международную книжную ярмарку. Кошмар. Мне предстоит выступать на подиуме, а вокруг шум, объявления по громкой связи, и люди ходят. И я чувствую, что я – Петрушка. Потому что приходится делать лицо, форсировать голос, ну и вообще. Перед подиумом на пластиковых стульчиках сидят мои немногочисленные друзья, они же гости. Я нервничаю и никого не узнаю, потому что вижу только людей, много людей, которые, разговаривая и скользя по мне взглядом, идут мимо. И когда я в панике стала оглядывать тех, кто пришел послушать меня, я вдруг увидела знакомую мне по Живому журналу худенькую молодую женщину с серыми глазами.
   – Ой, – сказала я в микрофон. Надо заметить, что от растерянности и нервов я всегда несу всякую ерунду именно в микрофон.
   Я сказала «ой», потому что это оказалась моя виртуальная подруга Наринэ Абгарян. Красивая сероглазая жгучая (тогда) брюнетка. Она в тот момент только-только выиграла конкурс «Рукопись года» и подарила мне свою первую «Манюню».
   Ну а потом… Сейчас мне кажется, что мы с ней стали встречаться чуть ли не каждый год. Хотя нет. Просто с тех пор я уже знала, кому пишу, с кем разговариваю и чьи рассказы читаю в Живом журнале и в Фейсбуке. А для меня очень важна личность автора, ну очень важна. Я счастлива, если мне нравится автор, – я тогда люблю все его произведения. И не вижу, даже если они и есть, огрехов, смущающих меня мелочей и что там еще. И наоборот. Если автор мне не по душе, даже самые гениальные произведения я читать не могу.
   Так вот, Наринэ очень легко любить. Она – хорошая.
   А потом мы опять и опять встречались в Москве. Помню, Наринэ примчалась в библиотеку Гайдара на мой литературный вечер, и все приглашенные мной друзья оказались еще и ее друзьями. Какой маленький наш мир!
   И вот наконец мы встретились в Армении. На ее родине. В Ереване.
   Наринэ впорхнула в гостиницу, и я кинулась ей на грудь со слезами.
   – Ыыыы, спать не могу, номер ужасный, как будто в нем что-то случилось, шорохи, тени, ыыы, – скулила я, – уснула под утро, плохой сон приснился, плохой, ыыы…
   До чего же мне нравится рассудительность Наринэ. Мы с ней отличаемся только тем, что свое она отхулиганила в детстве и теперь такая толковая, как будто ей сто двадцать три года, а я… тут, знаете ли, я горько вздыхаю и беспомощно развожу руками, – я только вошла в силу, только отвоевала свободу, чтобы начать хулиганить и бесчинствовать, что и делаю с огромным удовольствием.
   И вообще, она, конечно, мудрец, наша Наринэ. И в будущем – великая свекровь. Да, у нее еще невестки нет, ее мальчик еще школьник, а Наринэ уже старательно репетирует, какая она будет великая свекровь. Мы с ней поднимались по лестничному маршу в квартиру ее сестры, а в окне на лестничном пролете белье висело, сушилось. Наринэ строго пальчиком указала мне на это белье и говорит:
   – Вот видишь, Маруся, как же неправильно повесили белье сушиться!
   А я смотрю и не понимаю, почему неправильно. Ну, висят себе там какие-то вперемешку детские вещички, футболки мужские, полотенца всякие, трусики, носки. Парные, между прочим. И четное количество. Почему неправильно? Наринэ смотрит на меня, такую бестолковую, и терпеливо объясняет:
   – Белье надо вешать так, чтобы слева – самое большое, а справа – самое маленькое, чтобы получилась рооовная лесенка (тут Наринэ повела по диагонали ребром ладошки в воздухе). Чтобы свекрови твоей было приятно на это смотреть. Чтобы соседи говорили твоей свекрови, какая же у тебя аккуратная невестка, какая она хозяйка, как она правильно белье повесила сушиться. Чтобы свекровь твоей маме сказала, мы рады, что взяли вашу девочку в нашу добропорядочную армянскую семью, вы правильно дочку свою воспитали, что она белье лесенкой вешает сушиться. У нас, – рассказывала Наринэ, – женщины для своих сыновей невесту так и выбирают. Конечно, не только по белью, вывешенному во дворе (кристально чистому, конечно, понимаешь, да?), но эта вот лесенка из мокрого белья иногда решающая при выборе будущей невестки. Я такую, – Наринэ ткнула пальчиком в веселые яркие вещички на веревке, – не приму в нашу добропорядочную семью! – Потом посмотрела на меня своими царскими серыми очами и добавила милостиво: – Наверное.
   Я прикусила язык и, как только добралась до Интернета, написала дочери своей восемнадцатилетней:
   «Линка!!! Ужас!!! Я – плохая мать! Я – не мать! Немедленно бросай свою византистику и Египет! Закрывай учебники английского и санскрита! Срочно учись развешивать белье на просушку. Значит, так, запиши и выучи назубок: слева – самое большое, рядом поменьше, потом еще меньше, по убывающей – направо. Чтобы получилась красивая лесенка из штанов, кофточек, маек, трусов и носков… Подожди! Или справа самое большое? Слушай, я забыла, какое куда. Короче, учись и так, и так. На мне-то уже можно ставить крест, а ты, может, замуж еще выйдешь за хорошего человека. Например, из добропорядочной армянской семьи».
   Вот какое влияние на меня оказывает Наринэ. И неудивительно, что именно ей я пожаловалась на плохие сны.
   Наринэ погладила длинной узкой своей ладонью бедную мою башку и стала напевно рассказывать, как ее бабушка учила своих внучек, если приснится сон дурной, страшный или пугающий, надо встать, ни с кем не разговаривать, а немедленно рассказать этот сон бегущей, льющейся, струящейся воде. Даже если нет в доме крана с водой, надо выйти во двор, взять ковшик, набрать воды из большой дождевой бочки, лить воду понемногу на землю и рассказывать. Так и вижу сейчас, как маленькие сестры Наринэ, Каринэ, Гаянэ и Сонечка, выходят во двор в халатиках, сонные, босенькие, и шепчут свои сны по секрету льющейся из ковшика водице.
   – И вот увидишь, – сказала Наринэ, – тебе сразу станет легче и, главное, сон не сбудется.
   Официантка кафе, где мы завтракали, вошла в дамскую комнату как раз в тот момент, когда я, размахивая руками, орала на открытый кран с бегущей из него струйкой воды:
   – А что я должна была делать? Их было много, а я ведь одна!
   Я очень торопилась, потому что моя дочь – гринпис, она требует, чтобы мы экономили воду. И дома, и на работе, и везде-везде. Короче, всю воду нашей планеты Земля.
   – Ну не могла же я сразу уйти, – объясняла я крану, а заодно и красивой выгнутой раковине, – и потом я схватила самый большой нож из кухонного набора, я очень боялась, потому что слышала приглушенные голоса и музыку, но все-таки на цыпочках спустилась вниз, резко открыла дверь! И!
   Официантка ахнула, но я, обращаясь к ней в зеркало, завершила рассказ:
   – …и проснулась.
   – Аааа, – улыбнулась девушка и облегченно рассмеялась, – плохой сон? Я тоже плохие сны воде рассказываю. Меня бабушка научила.
* * *
   Ну, дальше о моей прекрасной Наринэ.
   Она очень щедрая. И ужасно драчливая. Она сражалась со мной, когда я пыталась оплатить такси, она одной левой скрутила троих мужчин, когда надо было оплатить счет в ресторане «Кавказ» (ведь она пригласила!), помчалась с ними наперегонки и первая добежала до официанта, и они, мои любимые друзья, все еще переживают и жаждут отомстить, отыграться, так сказать, на своем поле. А еще, когда мы вдвоем слышали или видели что-то чудесное, а этого чудесного в Армении было ох как много, я опять и опять деловито задавала один и тот же вопрос, который в таких случаях писательница Марина Москвина задавала своей подруге писательнице Дине Рубиной. Я спрашивала, задыхаясь от восхищения, смеха, умиления или удивления:
   – Нара, как же мы ЭТО будем делить?
   И в отличие от Дины, которая предлагала Марине делить пополам, Наринэ по-королевски поводила ладонью и опять великодушно отдавала все это мне. Добавляя, мол, об Армении – все твое. А вот когда я приеду в Одессу, тогда – взгляд Наринэ суровел, боже мой, такой у Наринэ восхитительный княжеский армянский взгляд, – в Одессе все, что мы увидим и услышим, – всё мое. И я чувствовала, что Наринэ не шутит. Так что все, что мы с ней увидели и услышали в Одессе, Наринэ расскажет сама. А все, что мы с ней увидели и услышали в Ереване, рассказываю вам я, мои дорогие…
* * *
   А потом мы пошли с Наринэ в гости к ее сестре Каринэ и племяннице Еве. И мы сидели мирно за столом, пили кофе, ели мороженое, а потом вдруг услышали шум, оживленный гам и топот. Как будто по лестнице поднимается пионерский лагерь. Все отряды. С вожатыми, горнами, барабанами. Я насторожилась, а оказалось всего-то навсего, это просто шли Надежда, Наринкина мама, сестра Нары Гаянэ, сын Нары Эмиль и племянница Нары, дочь Гаянэ Ева. И все они ввалились радостно и шумно в маленькую квартирку Каринэ и принялись расспрашивать, переговариваться, рассказывать, показывать. Словом, они по-хорошему галдели, приобнимали меня, трепали по плечу, тормошили, как будто знали меня уже тыщу лет, и я – своя, я – их родная, как будто не сомневались в том, что я правильно вешаю белье на просушку – как по линеечке, слева направо, от большого к маленькому.
   Стоп, кто это мне сказал? Кто-то, кому я очень доверяю. Но не помню кто. Таких людей в моей жизни, слава небесам, много. Мне сказали, что если думать о человеке хорошо, вот просто сидеть или идти и думать о человеке хорошо, то это как молитва. Твои мысли – хорошие мысли о людях – тоже доходят до Всевышнего. И он тоже думает об этих людях хорошо. А ведь как это прекрасно, как лечебно для души, когда Всевышний о вас думает хорошо.
   Спустя какое-то время я летела в самолете и думала-думала о восхитительной красавице Наде (маме Наринэ), о Надиных детях, четырех девочках и мальчике, о ее внуках, о ее муже, докторе Абгаряне. Думала о невероятно чуткой проницательной Гаянэ, о младшей, всеми любимой Сонечке, о мудрой и радостной, сильной и решительной Каринэ и ее благородном муже. Об их маленькой драгоценной дочке. Я думала о них всех с нежностью и благодарностью. А поскольку в этот момент я была в небе, то есть совсем неподалеку от места жительства Всевышнего, уверена, что меня легко услышали.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 [30] 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация