А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дорога. Записки из молескина" (страница 26)

   Отель

   Вот в таком довольно брюзгливом, но боевом настроении я и прибыла в наш отель. И добил меня армянский гостиничный мальчик, который, поднося в номера наши чемоданы, вежливо и услужливо поинтересовался: «А ваш сын в каком номере?» Имея в виду, конечно, Алешу Ботвинова, который всего-то на каких-то пять или шесть лет моложе меня. Из чего я сделала вывод, что или Алеша так юно выглядит, что, впрочем, так и есть. Ну или я сильно… ну, скажем так, устала. Перенервничала, например, в самолете. Или более того – в беседе с китайцами в аэропорту. Вот это вот верней всего!
   – Мой сын – в люксе! – высокомерным взглядом смерила я гостиничного мальчика. – Он – великий артист! Мой сын…
   – Добро пожаловать в Армению, мадам! – поклонился мальчик, сунул в перчатку чаевые и побежал в люкс, относить кофр с концертным смокингом Алексея Ивановича, моего названого сына.
* * *
   Собираясь в Ереван, я, следуя примеру моего сэнсэя, редактора и товарища S., составила список дел, куда входило ежедневное ведение дневника, посещение выставок и музеев, тут было подчеркнуто двумя линиями и написано «Параджанов!!!». А еще одной из главных и тоже подчеркнутых задач было – сбросить вес.
   Эту задачу я вымарала маркером сразу, в первый же день после завтрака в отеле, отведав творог, и мацун, и варенье из айвы, и лаваш, и сыр, и кофе по-армянски, и… и… и… Вычеркнула, короче, и правильно сделала. И совесть меня не мучила. Так вкусно, так красиво, так ароматно и так искренне щедро нас кормила Армения.
* * *
   Армянский язык как чистая вода, как родник перекатывается между камешками: цокает, щелкает, дзынькает, поёт. Слово на армянском языке приседает и отдыхает на гласных, скачет на согласных. Растягивается на «ааа», экономит на «о», вытанцовывает изящно на «дз» и «ц».
   По-русски говорят почти все. Так красиво и эмоционально, что немедленно поддаешься обаянию этого мягкого акцента, и присаживаешься на согласных, и тянешь гласные.
   Вот оно что! В армянском языке – 36 букв. Вот почему армяне, когда говорят по-русски, растягивают слова. Им букв не хватает. В каждом слове по три. Поэтому они говорят:
   – Да-аброо па-ажа-аловаць, Ма-арууся-джан!
* * *
   Комната моего номера была овальной. И все в ней было расположено как-то не так, неудобно. Или мне казалось, но спалось там тяжело, по вечером даже было страшновато, как будто в этом номере когда-то случилось что-то неприятное и остались следы слез и страданий. И что-то тихо постукивало по ночам, к тому же сам по себе неожиданно то включался, то выключался кондиционер, и солнце даже не заглядывало в окна весь день. Зато все эти неприятные мелочи компенсировались событиями, которые происходили со мной по утрам.
   Ну, например, такое.
   Напротив моего окна шло бойкое строительство. К восьми утра на балконе второго этажа недостроенного дома собирались рабочие – крикливые, загорелые, в касках, с инструментами и… садились пить кофе. Я наблюдала из-за плотной шторы – да, они варили его на каком-то странном приспособлении с открытым небольшим огоньком и пили. Мне даже чувствовался аромат. Я принимала душ и брела в ресторан отеля на завтрак. Там проводила тридцать – сорок минут времени, чтобы поесть, выпить кофе и поговорить со всеми нашими. Когда я возвращалась в свой номер – рабочие все еще пили кофе и говорили, судя по всему, о футболе. Нет, они говорили по-армянски, но повторяли: «Мхитарян, Мхитарян!» Я не большой знаток футбола и еще меньший его поклонник, но про блистательного Генриха Мхитаряна – еще недавно игрока донецкого «Шахтера», – конечно, слышала. Когда я через полчаса выходила в полной готовности из номера и закрывала окно, то видела, что они опять варят и пьют кофе и, эмоционально перебивая друг другая, продолжают говорить о футболе, уже добавляя новое имя: «Мхитарян, Мхитарян!.. Иштоян, Иштоян!» После обеда, если мы заезжали в отель взять концертную одежду или просто передохнуть, я с нетерпением бежала к окну… и – да, так и есть – рабочие варили и пили кофе… и «Мхитарян, Мхитарян!»…
   Вечером я приезжала очень поздно и уже не заставала рабочих на балконе. На их месте сидел сторож. Он варил кофе и пил его, читая при этом свежую газету с портретом великого армянского футболиста Генриха Гамлетовича Мхитаряна на первой полосе.
   Я поделилась своими наблюдениями с горничной Рузан.
   – Смотри, Рузан, как хорошо они устроились: сидят, не работают, пьют кофе и все время разговаривают про футбол.
   Она кивнула:
   – Даааа. Все кофе пююют, даааа. А ты на улицу посмотри – сидят у входа в магазины свои и лавки, кофе пююют, пююют, в нарды играют, разговаривают. Все.
   (И правда, хозяева магазинов сидели вдоль улицы на раскладных стульчиках или креслах, пили кофе и переговаривались, спорили о политике – «риформы-риформы!», но главное выясняли, какой все-таки футболист лучше, звезда 70-х Левон Иштоян или нынешних – Генрих Мхитарян.
   Но самое интересное – несмотря на частые кофе-брейки, дом напротив рос каким-то фантастическим образом как на дрожжах. За ту неделю, что я провела в Ереване, он вырос на целый этаж. А строители все так же продолжали сидеть на балконе и пить кофе.
* * *
   Кстати, о раннем утре, кофе и горничных.
   Без кофе я не просыпаюсь. Без кофе я рассеянная и сонная. Я не понимаю, когда ко мне обращаются, меня не радует утро. Я – кофеман.
   И вот встаю утром вялая и слышу, как в коридоре милая женщина, горничная, вежливо спрашивает у всех, выходящих на завтрак, когда можно убирать номер. Я еще с закрытыми глазами принимаю душ, натягиваю джинсы и майку, купленную в театре «Квартет И». Эти майки – их у меня две или три – мой талисман. Я всегда беру их с собой в путешествия. Та, что в то утро на мне была, – со списком фантастических животных впереди и с надписью «День радио» на спине. Я выхожу в общий коридор, вешая на ручку двери «Tidy up the room please». Говорить утром для меня – испытание. Отвечать на вопросы – подвиг. Сонная бреду на завтрак. За моей спиной горничная кого-то зовет, потом опять зовет. Но поскольку на ручке двери моего номера висит табличка с просьбой убрать номер, а на углу кровати лежат чаевые, полагаю, что обсуждать со мной ей нечего. Уверена, что она зовет кого-то другого.
   Это я так думала, пока не услышала легкий топот сзади и голос запыхавшейся Рузан:
   – Э! Деньрадио-джан! Деньрадио-джан!
   – ???
   – Номер оставила открытый! Закрыть, не закрыть? Как?

   Борис Бурда

   В аэропорту к нему подбегали люди, чаще яркие девушки, чтобы сфотографироваться. Я говорю друзьям, вот, сфотографируются с Бурдой, выложат в Фейсбук или во Вконтакте, будут нехотя отвечать на восхищенные вопросы друзей: «Вааау!!! Это Борис Бурда? Это ты с Борисом Бурдой? А где это ты с Борисом Бурдой? Вааау!» И получат сотни лайков и бешеную популярность будут иметь.
   Да, так вот Бурда.
   Как же меня восхищала его спокойная, даже немного надменная уверенность и значительная царственная неторопливость. За завтраком только к нему выходил повар ресторана и подавал с поклоном овсянку, омлет и кофе, приговаривая:
   – Я пооомню, авсянкэ на ваде. Ни на малаке. На ваде. Я поомню.
   Приходя на завтрак раньше всех, я наблюдала в открытую на кухню дверь, как повар, завидев медленно идущих Бориса и его милую жену Ирину, торопливо натягивает парадную куртку, белоснежную, хрустящую, отглаженную, и кто-то из официантов на голову его напяливает крахмальный, торчащий вверх колпак. Затем он хватает поднос и, волнуясь, направляется к столу Бориса. Потом, довольный и уставший от волнения, он возвращается к себе на кухню, и кто-то из официантов или помощников первым делом аккуратно снимает с его головы колпак и надевает обыкновенную белую поварскую шапочку на резинке. И я не могу отделаться от назойливого желания пробурчать реплику за него, этого чудесного повара, уже ставшего моим персонажем: «Шляп’ сними? Гаварю, шляп’ сними? Да?»
   Борис выступил с нами на концерте в Театре имени Сундукяна, провел встречу в университете и вдруг исчез.
   – Где Борис? – спрашивали Ирину.
   – Борис – в Сибири. – Жена Бориса Ирина такая же обстоятельная, серьезная и спокойная. Ее ведь спросили «Где», она и ответила где. Когда ее спросили «куда улетел», она ответила:
   – Улетел в Новосибирск.
   – А вы почему за ним в Сибирь не поехали?
   – Может, и поеду, – пожала плечами Ира.
   – Еще не декабрь, – тихонько подсказала я Ирине.
   Повар ходил в своей старой куртке, растерянный, и зыркал на нас с Ириной неодобрительно, с подозрением, как будто мы связали и спрятали Бориса. Кофе и овсянку нам подавал молодой официант, ни слова не понимавший по-русски.
   – Дорогой, – просила я его, – не клади сахар в кофе.
   Он бежал куда-то и приносил еще одну сахарницу.
   – Не нужен мне сахар, забери, – возмущалась я.
   Он опять бежал и приносил два пакетика коричневого тростникового сахара.
   – Слушай, ты что, меня не понимаешь? – возмутилась я, а мальчик молчал и смотрел испуганно и жалостливо. – Ты что, с гор спустился? – задала я ему (стыдно вспомнить!) идиотский вопрос, так одна наша учительница в школе иногда спрашивала тех, кто не мог ответить на уроке: «Ты что, с гор спустился?»
   – Да! Да! Горы! – обрадовался мальчик и широко замахал рукой себе за спину и наверх. – Там! Карабах!
   Мне стало стыдно. То есть мальчика из опасного смятенного Карабаха родственники забрали в Ереван, спокойный, иногда сонный, иногда веселый и нарядный город. С мирными площадями, музыкальными фонтанами, скверами для влюбленных, широкими проспектами. Спасли ребенка. А я тут со своим сахаром, вообще какая-то. Как та учительница прямо!
   Через два дня из Новосибирска прилетел Борис. Ирина ездила встречать его в аэропорт рано утром, и к завтраку они оба появились в ресторане. Борис уставший, но, как говорится, довольный, Ира торжествующая и нежная.
   – О! – обрадовались мы. – Борис из ссылки вернулся.
   Повар лихорадочно за открытой дверью переодевался: сменил старую куртку на свежую выглаженную, надел колпак и горделиво, торжественно, с поклоном вынес овсянку и омлет. Сдерживая волнение и радость, опустив ресницы, он доложил:
   – Я помню. Авсянкэ на ваде. Я помню.

   Начало

   Буквально на следующий день после приземления на армянскую землю, был назначен наш концерт в Театре имени Сундукяна. Я, например, очень переживала и нервничала, как поймут юмор моих текстов армянские зрители, для которых русский язык не родной.
   – Когда же будет третий звонок? – спрашиваю я заглянувшего в гримерку администратора.
   – Зачем звонок, женщина, – возмущенно и даже обиженно отвечает администратор, предполагая, что выступающие – это Борис Бурда, Роман Карцев и S., а я так, бегаю, чай подношу, башмаки чищу, сорочки глажу, гримирую и причесываю. – Зачеееем званок, слушай? Люди в Эриване сами знааают. Люди счас папююют, пакууушиют, зайдууут, начнут интересоваааться, хлоопать, тагда начнеоом. Званок, званок… – ворчит администратор. – Люди в Эриване сами знают кагда.
   И действительно, через 15 минут после объявленного в афише времени весь зал стал дружно аплодировать. Попили, покушали, заинтересовались. Концерт начался.
   Мои опасения оказались напрасны. Из-за аплодисментов и смеха концерт затянулся на два часа сорок минут. Люди в Эриване знают. Люди в Эриване понимают.
* * *
   Что мне нравится в миссии НД, что в ее делах, встречах, концертах, конференциях и вечерах мало пафоса и официозности. Вернее, такого вообще практически нет. И все вокруг насыщено таким теплом, такой искренней радостью и доброжелательностью, что было бы глупо и смешно, даже оскорбительно раскатывать, например, красную дорожку, чтобы по ней с пресными физиономиями шли медийные лица в жутких брендовых пинджачках и тряпочках из органзы.
   Это все равно что к богатому и честному армянскому застолью поднести «дефлопе с крутонами, лучшее в Москве» ©. (Кстати, я видела рецепт дефлопе. Итак, готовится оно из слонины, страусятины, буйволятины, говядины и так далее. Убийство, короче, убийство под прикрытием семечек кациуса. Но о кухне позже.)
   Сейчас несколько слов о красной дорожке.
   Вот вам не становится иногда неловко? Ну, стыдно за эту вот расстеленную ковровую дорожку, например, и за людей, которые с такими горделивыми и отрешенными лицами по ней идут? И за тех, кто за оградой стоит и глазеет?
   Ну я еще понимаю, если перед тем, как на эту самую дорожку ступить, взять да и немножко выпить. Не для храбрости, нет! Просто чтобы идти и от стеснения все же улыбаться. Или посмеиваться. Ну, скажем, над собой.
   Или вот еще – недурно ведь нести на руке не палантин, а… например, живую курицу. Дородную тепленькую симпатичную курицу-несушку. Или большую живую рыбу в пакете, чтобы хвост длинно и тяжело вываливался наружу, играя и серебрясь в свете фотовспышек. Нет, все-таки лучше курицу. Они, эти курицы-наседки, такие степенные и – что важно для церемонии открытия кинофестиваля – крикливые ни с того ни с сего. Внезапно крикливые, что может придать вечеру томности.
* * *
   Ну вот куда меня несет? Я же всего лишь хотела написать о том, что в Ереване всего этого не было – все было дружелюбно, искренно, радостно и как-то по-детски наивно и чисто.
   Вечером к нам подошли ребята с оранжевыми беджиками Народной Дипломатии. О, наши! – обрадовались мы.
   – Скажиттэ, как пройтты в клуп-п «Мэццо»? – поинтересовались наши.
   Мы показали, провели. Да и сами пошли. Потому что там как раз собрались все – эстонцы, украинцы, белорусы, россияне, молдаване, армяне. Словом, все наши.
   И Меэйлис. Который и собрал нас всех в Ереване.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 [26] 27 28 29 30 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация