А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дорога. Записки из молескина" (страница 12)

   Мотя-Мотя

   Всех детей, которые ехали в июле в этом поезде на море, собрали в нашем третьем вагоне. Или почти всех. Наверное, человек восемьдесят. Или даже больше. По крайней мере, нам так казалось.
   На самом деле малышей от двух до пяти в вагоне оказалось всего-то человек пять или семь. Но! Всю эту горластую, отчаянную шайку возглавил Мотя. Мотя-Мотя. Да, тоже ребенок. Маленький двухлетний щуплый мальчик с соской-пустышкой в зубах. Но он оказался главным.
   Нет, ничто не предвещало. Вошли двое: оба молодые, довольно крупные, плотные, высокие, мама Зина и папа, имени которого мы так и не узнали. Два больших, смертельно уставших человека. Они пришли и улеглись на свои полки, отпустив сына в свободное плавание. Мальчик, мусоля своими шестью-семью зубами соску-пустышку и возякая ее сбоку набок, как гопник – чинарик, сначала медленно прошелся по всему вагону, хмуро, но с любопытством оглядывая пассажиров. Я лично оробела под его серьезным оценивающим взглядом. Без церемоний он заходил в каждое купе, усаживался, где понравится, и произносил сквозь соску-пустышку пространный монолог на своем языке, из которого мы понимали только «На мойе!», из чего заключили, что конечная цель Моти не то, что потом мы все испытали на себе, а именно Черное море, куда его везли родители.
   Заодно Мотя не отказывался от угощения, иногда сам требовал «пакусить цунь-цунь» и в результате немножко перекусил. А именно отведал: куриную котлетку (выбросил), яблочко (надкусил), бутерброд с сыром (послюнявил), просто кусочек сыру (выплюнул), печенюшки (раскрошил). И мало того что он перехватил сам, он еще и подкормил своих родителей. Его папа изредка выглядывал в коридор и кричал:
   – Мотя-Мотя! – Он кричал имя сына дважды, с первого раза сын, как мы поняли, не реагировал. – Что у тебя в руке? Слива? Тебе нельзя! Дай сюда! Зина, будешь сливу? Не будешь? На, хорошая слива. Точно не будешь? Тогда я.
   Затем, заморив червячка, Мотя-Мотя потер ручки, внимательно осмотрел поле деятельности и опять обошел каждое купе, за руку выводя всех детей, которые уже умели ходить. Так он объединил под своим маленьким, но крепким началом всю малышню третьего вагона. И на своем примере взялся учить их орать, прыгать и раскачивать вагон.
   Люди, которые садились к нам по дороге, уже через пять минут в панике начинали искать обмен на другой вагон. С доплатой.
   Когда поезд остановился во Львове, Мотя-Мотя чухнул к открытой вагонной двери. В сумерках у входа в вагон маячила сонная проводница. Моти-Мотины родители, видимо, спали. Я кинулась за ним и успела схватить за капюшон футболочки, когда он уже занес ножку над ступеньками и по-ленински выбросил вперед руку с криком «На мойе!». С колотящимся сердцем и орущим Мотей-Мотей наперевес я ворвалась в купе его родителей.
   – Ребята! Ваш ребенок только что собирался покинуть вагон.
   Зина и безымянный ее муж только тяжело вздохнули:
   – Мотя-Мотя, ну куда?
   – На мойе, – сквозь соску-пустышку уточнил Мотя-Мотя.
   – Мотя-Мотя, на море – завтра, – с тоской и предвкушением новых Моти-Мотиных подвигов произнесла Зина.
   Весь остаток вечера дети во главе с Мотей-Мотей прыгали и орали. Орали и прыгали. Из некоторых купе пахло валерианой и корвалолом. Закаленная проводница сломалась: намотала на голову мокрое полотенце и слегла. В полночь кто-то обнаружил Мотю-Мотю спящим стоя в коридоре: ножки на полу, голова и плечи на откидном сиденье. Ребенка аккуратно взяли на руки, отнесли в купе и сдали родителям. Во сне он пробормотал: «На мойе».
   Утро началось с яростного вскрика. На прощанье Мотя-Мотя укусил проводницу. Где достал, там и укусил. Поезд приехал в Одессу. Дети на руках родителей горько рыдали и тянули ручки вниз, никто не хотел уходить из вагона без Моти-Моти. Моти-Мотин папа нес чемоданы. Моти-Мотина мама держала сына за злополучный капюшон. Мотя-Мотя сучил ножками, бежал на месте, выбрасывал вперед руку и сквозь соску-пустышку в уголке рта орал: «На мойе! На мойе!»
   – На мойе! – кричали дети на прощание сквозь слезы. – На мойе!
   – Хотите, я его подержу? – предложила я Зине и безымянному папе Моти-Моти.
   – Зачем? – заинтересованно спросил папа.
   – Вы успеете добежать до канадской границы, – ответила я.
   Огонек надежды блеснул и погас в глазах Зины и Моти-Мотиного папы.
   – Аааа… Не, – обреченно отмахнулся безымянный папа. – Не успеем.
   Я поняла, что они пытались. Догнал.
   В этом году Черноморское побережье в районе Одессы буквально трясло. Вызывали дополнительные наряды милиции и охраны. Каждое утро над Ланжероном раздавалось звонкое «На мойе!». И эхом вторили дети на других одесских пляжах: «На мойе! На мойе! На мойе!..»

   Она

   Она вошла в вагон и сразу очень уютно поселилась, такая очаровательная дама средних лет, фальшивая блондинка с высокой уложенной прической и строгим учительским лицом. Сначала она, как это и бывает в поездах, присматривалась ко мне, покашливала, раскладывала какие-то буклеты, как бы невзначай поворачивая их ко мне так, чтобы я могла прочесть, что написано на обложке. Наконец, когда проводница принесла чай, дама решила, что самое время открыть карты. Ее звали Августина Олеговна.
   – Вы куда едете?
   – В коман… – рассеянно ответила я.
   – В командировку. Я ви-и-ижу, – странно и прозрачно глядя сквозь меня, подхватила Августина Олеговна. – А как вас зовут?
   – Мариан…
   – Марианна. Да-да, я ви-и-ижу.
   Лицо ее и вся фигура выражали: «Спроси меня, спроси, куда еду я. Ну?! Ну?! Спроси же немедленно!!!»
   – А?..
   – А я! – подхватила мой вопрос Августина Олеговна. – Еду! На форум! Форум расширения сознания.
   В голосе ее сквозили превосходство и плохо скрываемая радость. Я с такими общалась, поэтому тут же заглотнула собственный язык – вот здесь, предупреждаю вас, надо быть очень осторожной, вот не надо ничего спрашивать – предупреждаю, не надо! – а зачем вам расширять сознание там, а что на форуме будет или а что потом… Нет-нет! Ни в коем случае. Надо тут же вставать, бежать мыть руки, потом к проводнику – и меняться на другое купе. А еще лучше – на другой вагон! Немедленно.
   Я этого не сделала. В купе было на удивление чисто, светло и тепло. Я расслабилась и спросила: «А?..» И все! С этой секунды я провалилась куда-то в тягучее, нудное, пресное и серое, как кисель в пионерском лагере… Иногда я выныривала оттуда и пыталась что-то спросить или сказать: «А?..» Она движением руки останавливала меня: «Можете не говорить, я и так ви-и-ижу».
   Наконец я взмолилась:
   – Я спать хочу. У меня голова болит.
   – Да-да, – в последний раз подтвердила волшебница, – я вижу, я все ви-и-ижу. Ложитесь, – разрешила она.
   Словом, это была ужасная поездка. Августина Олеговна все во мне ви-и-идела – мои скрытые пока еще болезни, мое прошлое и мое будущее, загадочно хихикая, она на что-то такое намекала и таинственно умалчивала.
   Прошло какое-то время, может, месяц или два. И вдруг я встретила Августину на нашей улице.
   – А!..
   – Не спрашиваю тебя ни о чем, – тут же застрекотала Августина, – все ви-и-ижу и знаю! Все ви-и-ижу – и твои успехи, и твои огорчения.
   Она была, как всегда, полна энергии, весела и очень привлекательна. Правда, левая рука, зафиксированная шелковым платком, была в гипсе.
   – А?..
   – Ви-и-ижу, хочешь спросить, что с рукой? Перелом, – ответила Августина, вдруг поменяв свой величественный тон на бытовую кухонную скороговорку. – Слушай, тут такое было! Вечером, значит, шла с приема, жрать хотела, умирала просто, прям бежала бегом, а фонари-то в городе и не горят! Экономят, сволочи! Шла, шла, и камешек не разглядела под ногами. Ка-ак споткнусь, нога за ногу зацепилась! Не видно же ни черта! Совсем одурели! Двадцать первый век – на улице темно! Вот я и упала.
   – Не уви-и-идели, значит? – вкрадчиво спросила я.
   Лицо Августины вдруг окаменело, она отряхнулась и, обиженно поправив прическу здоровой рукой, ушла не попрощавшись…

   Сапоги

   – И ничего ведь тогда не было в магазинах. Ничего. А меня на симпозиум послали. Это было просто чудо. В Москву, меня, молодого, начинающего. Ну да, у меня были изобретения, были. А жена и теща стали ныть, мол, привези сапоги из ГУМа, привези. Мол, подруги говорили, что там есть один такой специальный армянский обувной магазин. Как-то он назывался… Короче, это была кооперативная мастерская, как сейчас говорят, хендмейд, но обувь была красивая и крепкая. Ну вот.
   Я смотрю на них и думаю, а сапоги мне как, на себя мерить, что ли?
   Хотя, если честно, у моей тещи нога в то время была больше моей на полразмера. А они подготовились – обрисовали ступни, вырезали, а теща… не поверите, она… Она ногу принесла! Гипсовую. Сказала, на! Вот на нее померяешь – как раз мой подъем, ширина, полнота и размер мой. Приятельница Дуся подарила. Она в магазине работала, где ткани. Там манекены в ткани заворачивали, драпировали, типа платье. И закрыли магазин. Зарплату не платили. Тогда Дуся от злости манекен утащила домой, чтобы на огород поставить вместо чучела. И вчера мы померили на него мои сапоги и Дусины сапоги – как раз. Так полдня ногу ей – этому манекену отпиливали, чтобы тебе задачу облегчить. За это Дуся тоже просила ей сапоги взять. В том армянском магазине.
   И как я мог возразить. Я не мог. Взял я ступни и эту ногу, поехал. А настроения же вообще нету никакого. Я ж ученый! Изобретатель. В костюме, галстуке. Там же полно иностранных ученых. Может, изобретение у меня купят. А я с этой ногой. Уже ни симпозиума не надо, ничего. Потому что все время думаю, что надо теще с женой сапоги идти покупать. И Дусе.
   А там коллега был один, сам из Одессы. Со мной в одном номере. Как ученый – так себе, теоретик. Но он – общительный. И бойкий. На заседания почти не ходил. По магазинам бегал, что-то доставал, покупал, договаривался. Так он заметил, что я – ну никакой совсем. Он говорит, друг, коллега, ты чего? А мне даже стыдно признаться, но один день остался до отъезда, как мне домой с пустыми руками. Без сапог. Я покопался в чемодане и вытаскиваю. Ногу тещину. И следы. Жуть какая-то. Объясняю все. А он мне – что за дела, пошли, все купим. Заодно и пива выпьем с рыбкой.
   Пошли мы в ГУМ. Какой парень оказался, а?! Со всеми продавщицами перезнакомился, с кем про погоду, с кем про здоровье, с кем про любовь. Вешалок нам надарили, ну плечиков. Всяких пакетов. Тогда ж не было. И наконец в обувной магазин пришли. Он достает ногу и следы. Спрашивает, как зовут тебя, друг? – это продавцу. А тот сидит кислый, съежился. Холодно. А он же человек южный. Скучно ему. Он тихо, мол, Сурен зовут.
   – Слушай, Сурен-джан, – говорит весело одессит, – а подбери нам обувь на самку снежного человека, а?
   Сурен как рассмеется. И отвечает:
   – А чего это у вас такие снежные люди мелкие? У нас и побольше обувь есть.
   Короче, мы посмеялись, купили и теще, и тете Дусе, и жене я такие купил – игрушечки просто. И Сурен нам еще рожки для туфель подарил. И потом с нами пошел пиво пить. С рыбкой. Закрыл магазин свой и пошел.
   Вот какой легкий человек был. Мы потом еще пару раз встречались. Слушай, он все мог достать! Все! В институт устроить. В детский сад. А потом он в Америку уехал. Не знаю, как он там живет. Его талант же мог расцвести только на территории, где дефицит, понимаете? А там же все есть, в Америке. Как он там живет? Скучно, наверное. Наука, конечно, ничего не потеряла, но все мы – да. Много.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация