А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Наш Витя – фрайер. Хождение за три моря и две жены" (страница 1)

   Инна Кошелева
   Наш Витя – фрайер. Хождение за три моря и две жены

   © Кошелева И. Я.
   © ООО «Издательство АСТ»
   © ООО «Издательство Астрель»

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
   Моим друзьям
   Вите и Тане Самаровым
   «Фрайер – одно из ключевых понятий в израильской культуре.
   На языке идиш «фрайер» – человек, крайне неравнодушный к женскому полу. «Я не фрайер – сэкономил 1250 шекелей» (реклама страховой компании).
   В переводе с немецкого «фрайер» – просто свободный.
   «Нынче в Израиле «фрайер» – это тот, кто предпочитает подчиняться определённым правилам, писаным и неписаным, даже если это требует от него значительных усилий».
Доктор Линда Блох
   Предрассветный февральский дождь, а под ним – Витенька. Стоит в аэропорту имени Бен-Гуриона. Позади Москва. Впереди не пойми что.
   Неуютно, конечно, Витеньке. Одно хорошо, думает, – конец заморочкам. Это он к таланту своему относит. На фиг талант, если за спиной дышат Манька, Мишка, Сашка, а он, Витенька, не знает, где они будут спать сегодня и что будут есть.
   Жалкий очажок, но свой – это по минимуму. По норме – хорошая квартира в Израиле. Не хуже, чем была в Москве. И еще много чего. Много чего они с Манькой задумывали, рожая сначала сына, после дочь. Выучить их в консерваториях и университетах. И если он, Витенька, числит себя мужчиной (а он числит), то и Манечке по судьбе положены королевские женские радости: книги, диски, косметика, шмотки. И жизнь без лишнего трудового напряжения. В свернутом виде мысль Витеньки была не ветвиста.
   – Отцепись ты, талант дурацкий! – просил Витенька изо всех сил. – Дай хоть здесь, на новом месте спокойно жить. Не мешай зарабатывать. Мне же всё с нуля начинать… Не для себя прошу, – жена, дети…

   Что за непонятная проблема у Витеньки?

   На доисторической родине Витенька с Маней въехали в дом на Таганке жить долго, счастливо и умереть в один день. Непременно в этой «сталинской» четырехкомнатной квартире, доставшейся после перехода нескольких родственников в мир иной, съездов и переездов, обменов, доплат и обманов (не с их стороны, не с их).
   И потому дорогой бесконечно.
   Выбор друзей – привилегия молодости.
   Перехватив на лестнице, у почтового ящика, одинокого, но веселого адвоката Самуила Абрамовича, голубоглазая Маня пригласила соседа в гости. «На винегрет, всё-таки новоселье».
   – Когда?
   Маня, как чистой водой, окатила взглядом:
   – Сейчас, конечно.
   Адвокат, оказалось, всегда держался этого правила «здесь и теперь» и потому вместо своей двери попал в ту, что рядом.
   Винегрет оказался и вправду всего-навсего винегретом, чему адвокат, привыкший к гурманским изыскам «Праги» и «Славянского базара», очень удивился. Удивило его и то, что в отличие от винегрета ресторанного этот был наструган наскоро большими кусками в большое блюдо, очень напоминавшее таз. И совсем удивительно вели себя подоспевшие дети в прожорливом возрасте, которые разнесли закусь на глазах, тут же.
   Но… Был еще хлеб. Была водка. И было весело. Позже Витенька смотался в ближайший магазин. Удача! Именно в этот миг были выброшены импортные гамбургеры на пустые прилавки с тараканами. Стало и сытно.
   Пошлые эти котлеты, истекающие жиром, продавались в упаковках по сорок штук. Штука на хлеб и лист салата – порция для Европы. Но что немцу смерть, то русскому еврею – здорово.
   Основная нагрузка пришлась на Витеньку.
   В минуту острой соседской за него тревоги, (на двадцатом примерно гамбургере), Витенька объяснил Самуилу Абрамовичу, что он музыкант-духовик и потому должен есть много. То есть очень много. Рассказал о гипервентиляции в легких и повышенном обмене веществ в организме.
   И Маня грустно добавила, что давно отказалась от женской забавы готовить вкусно, разнообразно или изысканно. Задача у неё простая: накормить.
   А был Витенька отнюдь не великаном. Не толстяком. Не Гаргантюа.
   И не раблезианскими замашками был Витя похож на неунывающих людей Возрождения – универсальностью возможностей и интересов.
   По бедности Витя умел все. Чинить часы и переплетать книги. Класть плитку в туалете. Белить. Циклевать паркет. Заваривать потекшие батареи. Гнать ювелирку на крохотном станочке, купленном на птичьем рынке. Изготавливать на нем же зубные коронки по заказу друга-стоматолога. Врезать замки. Вставлять оконные стекла. Делать мебель. Реставрировать антиквариат. Шить детям пижамы из Маниных ночных рубах.
   Шил он, кстати, просто замечательно. Артистично. Сварганить из старой простыни новую наволочку за пять минут ему ничего не стоило. Двумя движениями он складывал «исходный материал», не отрываясь, строчил, еще одним размашистым жестом отрывал от машинки «готовое изделие»… Всё! «Зеу!» – как сказал бы он нынче на иврите.
   То было время азартных доставаний и распределений – начало 90-х на Руси. Околотеатральные истерички «сырихи», поклонницы голубого героя-любовника, регулярно продавали по спекулятивным ценам «варёнку» – джинсовую прибалтийскую ткань. Из неё Витя сделал классные джинсы себе, Мане, деткам и даже Самуилу Абрамовичу, отстрочив их оранжевой ниткой и налепив фирменные «лейблы». «Брюки-песня» – так числились штаны по адвокатской номенклатуре, а к нему в гардероб случайные вещи не попадали (Самуил Абрамович был щёголем и чистюлей). Кроилась та «песня» быстро, на глаз, без лекал. Штаны были удобными. И – смотрелись.
   – Витенька, – сказал ему сосед, – вы талант. У вас редкое пространственное воображение.
   Витя ответил невпопад:
   – Музыка не только протяженна. И не только многоцветна. Она имеет форму. «Аве Мария» Шуберта – лестница в небо, узкая, прямая – не винтовая, конечно, лестница. Оратории Генделя – это храмы, гулкие и вместительные. Моцарт – космические миры. И Малер иногда – тоже.
   Они хорошо сидели за бутылочкой. Алкоголю и приписал Самуил Абрамович странность этого торжественного Витенькиного монолога.
   К чему кларнетист о музыке и сложно, если юрист – простенько о штанах? Непонятно. А с Витиной точки зрения, речь о таланте, всегда – о музыке и ни о чём другом. Свои «возрожденческие» – самые разные – умения Витенька с даром ничуть не соотносил. Это вынужденное. Это оттого, что талантом не заработаешь. Другим посчастливилось добывать деньги именно талантом (и это правильно!), а Витеньке не дано. В том и проблема. Ибо возникает вопрос: почему тогда дар?
   Профессиональный музыкант, Витя знал и масштаб, и силу своего дара. Знал, что дар и пластичен, и редок, и радостно послушен хозяину. Знал, когда ещё не читал нот, не играл в оркестре, а только ловил случайно эфирные волны. Ритм телепесенки из чужого окошка проходил сквозь него, вызывая непрошеный резонанс. Часто протест: не так, да не так же! Здесь выше.
   А здесь должна быть подсечка, маленький сбой, и тогда песенка зацепит, потянет за собой дальше.
   Однажды, ещё в ранней юности, дар поразил его самого – своей хищной и цепкой точностью.

   …Отец – капитан сухопутных войск в отставке, с трудом согласился с Витиным выбором. Родители видели Витеньку зубным врачом. Стоматолог – специальность еврейская, и, что того важнее, всюду и всегда нужная. А музыкант… Какие радости и, главное, какие заработки сулит тяжелая в учении и не самая необходимая в жизни профессия?
   Но под Витенькиным напором отец сломался. Даже принёс домой аккордеон, немецкую «половинку», продавал по случаю сосед – бывший фронтовик. Несмотря на перламутровые красоты, Витенька к «половинке» не подошёл. Почему – объяснить не умел. Ну, как расскажешь, что все эти вдохи и выдохи могут дать только узор на плоскости? Конечно, движение есть. Можно чертить и чертить невидимый орнамент, вплетая в него мазки резвых красок. Скрипка тоже не подходила: и в тонкости звуков и в самих очертаниях инструмента было нечто девчоночье. Мужающая Витенькина душа в ту пору жаждала в музыке нацеленной силы, резкого металлического сверкания. Витенька помнил знакомство с горном. Там, в пионерском лагере, был миг… Только миг, потому что примитивная трубка тут же начинала захлебываться и хрипеть. Но первый звук был тот самый: озноб по хребту.
   – Хочу на саксе.
   В комиссионке продавался кларнет. Витенька с удивлением наблюдал сам за собой. Как ловко его рука вытащила содержимое маленького чемоданчика. Будто много лет каждый день вынимала для дела все пять частей, лежащих в бархатных лунках. Как быстро и точно собрал он кларнет, который видел вблизи впервые! Как приладилась рука к незнакомому инструменту, слилась с ним в одно целое. Как было удобно ею, не очень длинной и вовсе не длиннопалой его рукой, перебирать клапаны-«подушечки» и одновременно обнимать мундштук губами.
   Но… Витя был обескуражен: он дул, а звука не было. Продавец протянул ему «трость», почти прозрачный кусочек, выточенный из стенки сухого полого камыша. И по наитию Витя догадался, что его надо зажать «лишним», оставшимся в футляре кольцом. Принцип свистульки из акациева стручка: створка к створке с просветом для воздуха. Прошли годы, но каждый раз, ставя на мундштук «трость», Витенька удивлялся самодельной неповторимости инструмента. В училище Витя научится делать «трость» из полых трубочек, которые попадали в Москву из Кировабада или Алжира. Научится с первого взгляда распознавать, какая «трость» делает звук легче и крылатее, а какая нагружает его вязким смыслом и выразительностью.
   …А тогда звук получился. Родился от трепета губ и трепета полупрозрачного стебля тростника. Того самого тростника, который древние мудрецы сравнивали с человеком. Живой тот тростник колышется на ветру, и гнется, но не ломается, и звучит, когда полнится дыханием Творца. Но всё это пришло позже, из прочитанных книг. А тогда, в магазине, Витенька впервые ощутил кларнет так, как ощущал его все годы позднее – частью себя.
   Голос инструмента вовсе не походил на тот, сверкающий металлом, из мечты. Чёрное деревянное тело кларнета, оглаженное руками французского мастера, взлелеяло, взрастило совсем иной звук – округлый, мягкий. Но именно этот – прерывный, жалующийся и грустный – оказался истинным голосом Витенькиной души, только рождающейся, только заявляющей о себе в глубинах его существа.
   Кларнет был им самим. Даже не продолжением, а им. Как руки, ноги.
   Лет через двадцать, уже в Израиле, убегая от собственного дара и собственной судьбы (об этом все повествование), Витенька заведёт саксофон. Легко извлечённый из металла звук, похожий на женский голос, сверкнет тысячью солнечных лучей, унесшихся в пространство.
   И Витенька убедится, что владеет инструментом классно, блестящий саксофон покорился ему беспрекословно. Но остался сам по себе. Кларнет же с первой секунды владел им, а Витенька – кларнетом. По праву взаимной незаменимости. На равных.
   Но вернёмся в то время, в Москву, на Таганку.
   К сыну Витеньки (и к Витеньке, значит) подступал тогда выбор: вуз или армия. Выбор был ещё хуже (уже). Потому что из вузов годился один – консерватория. Армия же совсем не годилась. Миша унаследовал от папы и мамы музыкальные гены, но генов житейских от них не получил.
   Увидеть Мишу можно было в одном из двух положений. Либо в углу дивана с наушниками.
   И в отключке. Либо в дальней комнате в обнимку с виолончелью. И тоже в отключке. Не юноша, а доремифасоль. От него и «здравствуйте!» не получишь. Музыкант и ничего больше! Ничего! Зато какой музыкант!
   Это только тупой военком мог увидеть в нём солдата. Впрочем, Маня не без оснований считала, что военком не столько тупой, сколько злой. Угадал в неловком очкарике, еврейском изнеженном сыночке, подарок солдатской роте. То-то забава, то-то мишень для битья и насмешек! Ни нагнуться, ни подтянуться, ни упасть, ни отжаться. Афганистан был уже позади, Чечня ещё впереди, но и без войны отдать Мишу в армию – равнялось потерять. А попасть в консерваторию оказалось очень непросто.
   Конечно, имел Миша на неё все права.
   В свои восемнадцать он ориентировался в музыке лучше, чем в собственном кейсе. Маня учила его с трех лет. И брала широко: в шесть разговаривала с ним, как с Витей, на профессиональном языке, не делая скидок на возраст. Миша был не просто подготовлен, он был готов. Готовый музыкант, пришедший за дипломом.
   Но… Страна вошла в то время, когда таланты и умы как-то вдруг стали никому не нужны. Зато всем стали дозарезу нужны деньги. Взятка и взяткой-то быть перестала, – норма, вступительный взнос. В модной и элитной консерватории и брали элитно. Витенька, никогда не мечтавший о социальной справедливости, на перестройку не роптал. Меньше лжи, что поделаешь, – меньше денег. Но надо, надо для деток…
   Он заспешил, заметался по столице в поисках заработка. Напал на кафе с польско-еврейской кухней, которое было названо изыскано:
   «У Юрека». До спектакля Витенька мчался в кафе через всю Москву на троллейбусе, маршрутке и трамвае. Он, пианист и певичка Сима «разогревали» первых посетителей и заманивали проходившую публику до боли знакомыми мелодиями из репертуара Лещенко (не Льва, – другого, тогда ещё запрещённого) и Козина. Позже вступала скрипка, размягчая задубевшие еврейские души. Пока скрипка пела и рвала струны, Витенька на такси гнал в свой драматический театр, чтобы на службе быстро выдуть кларнетную партию. И на такси же – снова к «Юреку» собирать к полуночи пьяные чаевые.
   Но однажды Витя отменил второе пришествие к «Юреку». Из театра – домой. Из-за отсутствия Мани – к Самуилу Абрамовичу.
   Суетливость, отсутствие аппетита, полный неинтерес к рислингу – всё выдавало волнение. Да Витенька его и не скрывал.
   – Что, Витенька, что случилось? – конечно же сочувственно спросил адвокат.
   – Старик (дальше следовала известнейшая фамилия) нас заметил и в свой оркестр пригласил.
   – Поздравляю!
   – Рано. Как всегда, возникнут обстоятельства…
   – Какие? – продолжал интересоваться сосед.
   – Неблагоприятные…
   Самуил Абрамович подумал: суеверная боязнь спугнуть удачу. Витя угрюмо настаивал, что всё сорвётся.
   Но ведь всё складывалось прекрасно.
   Мэтр, мировая знаменитость (не Кароян, по Витенькиной оценке, но всё же) почтил чеховскую премьеру в театре, где служил Витя. В оркестровой яме об этом даже не знали – кто помнит в драмтеатре о музыкальной «подсобке»? Между тяжёлыми женскими вдохами и выдохами на сцене и грустным свистком паровоза за сценой должен был Витенька влепить в звуковое пространство несколько фраз из «Мелодии» Глюка. Влепил. Может, из-за вечной своей спешки к «зелёным», созревающим в алкогольных парах, что-то сместил в ритме. Может, напротив, выдал «на автомате» немыслимую чистоту. Чем мог задеть он хозяина самого большого, самого академического, самого орденоносного оркестрища? А только – задел.
   Витенька ещё рвался к такси, всё в нем еще отсчитывало привычные интервалы: театр – такси – кафе – доллары – слава Господу, дом. Поэтому разговор с мэтром в директорском кабинете звучал более чем на равных. Ну, сделал Витенька мэтру одолжение, ну, согласился прийти утром на собеседование…
   И только выйдя на улицу, Витенька понял, что так вот и выглядят повороты судьбы.
   – Витенька, поздравляю! Витенька, желаю… – пытался растормошить партнёра по выпивке Самуил Абрамович. Витя посмотрел на соседа как-то странно. И пить рислинг не стал. И в следующие дни Витя ходил смурной. Не грустный и не весёлый. Растерянный? С чего бы?
   Витеньку брали вторым кларнетистом.
   Но зарплата, как у первого. Персональный оклад – так почетно это звалось. Конечно, по всем советско-капиталистическим представлениям грянувшей перестройки повышенный этот оклад и рядом не лежал с чёрным налом, ждавшим артиста вечерами на ресторанных столиках. Меньше половины? меньше трети? меньше четверти? – гадал поднаторевший в ставках теневой экономики сосед-адвокат. Витенька грустно полагал, что это «меньше» на деле, за вычетом налогов, окажется куда больше.
   Но часть потерь покрывали неписаные обещания мэтра.
   Нескончаемые зарубежные поездки, раз. Для второго кларнета нагрузки при этом минимальные, а удовольствия – как для всех. Высшее из этих удовольствий – гарантированная валюта. Та, что отпущена на завтраки, обеды и ужины. Себе в гостинице – чай с кипятильником. Валюта – Мане и деткам. Будут и другие блага. Мише и Саше, скажем, разные мелочи. Именно мелочи несут в себе самые истинные, самые долгие радости. Какой-то брелок, бронзовый «мальчик пис», случайно подаренный Вите на улице иностранцем, занимал Мишу полгода: он, сидя в наушниках, смотрел на мелкую деталь мелкой платики и улыбался. А шляпка, привезённая из Польши, делала Сашу такой милягой.
   И это не всё.
   Консерватория для Миши тоже была обещана в том разговоре. Да, да, мэтр вошёл в положение и думал ходатайствовать. Тем более что о талантливом мальчике краем уха где-то слышал. Взятка надежнее, полагал Витя, близко знавший столичные музыкальные нравы, но и слово мэтра, почетного профессора всех элитных учебных заведений и всякого там деятеля искусств, должно было сработать.
   Витенька то и дело обрывал себя:
   – Подождём.
   – Чего ждать, Витенька? Играть в таком оркестре! Слава! Честь!
   И тут адвокат увидел, как Витенькино розовое, щекастое лицо покрылось нездешней бледностью.
   – Ну, теперь всё, – сказал Витенька. – Всему этому конец (кажется, Витенька употребил слово посильнее с тем же окончанием). – О подвигах, о доблести, о славе… Разве мы не договорились не думать о славе и о ней не вспоминать?..
   Он назвал адвоката по имени-отчеству с той отчётливостью, которая говорит о желании отдалиться.
   Они не договаривались не думать и не вспоминать о славе. Самуил Абрамович решил, что Витя на ссору нарывается, и обиделся на Витеньку. И отошёл от обиды лишь после того, как худшие Витенькины ожидания оправдались. Самуил Абрамович был добрым человеком и пожалел своего молодого и не очень удачливого соседа. Тогда они и вернулись к запретной проблеме «артист-успех», «артист-известность». Терять Витеньке было уже нечего. А значит, и приметы были не в счёт. Говорил, не оглядываясь. Оказалось, о славе он думал с отвращением. Вернее, хотел думать с отвращением. Но почему-то думал без него и больше, чем хотел думать вообще. И часто про себя вспоминал случай, когда после концерта в Саратове его узнал на улице чистенький еврейский мальчик. Мальчик тормошил миловидную маму и показывал на Витю пальцем – «вот этот вчера играл». Своё несколько болезненное отношение к славе Витя объяснял просто. Мол, вместе с даром даётся и честолюбие. Чем больше дар, тем больше жажда успеха. Оно и понятно. Без честолюбия дар не реализуется, погибнет в дебрях житейских мелочей и борьбе с конкурентами. А дар ему дан, Витя не скромничал. Следовательно… Но Витенька старался держать себя «прилично» во всех честолюбивых «улётах». А «улёты» случались не раз. И с детства.
   – Лежу в траве у барака на пять семей, одна из них – наша. А прямо надо мной близко какие-то травки, овсюг и кашка, жизнь шевелится, муравьи и «солдатики» ползают. Летнее небо. Плывут облака. И мысли плывут. О чём вы думали? Неясные, невызревшие. Ну… о славе, правильно догадались, Самуил Абрамович. О том, как облагодетельствую человечество. То ли спою, то ли сыграю, то ли сочиню мелодию и заставлю людей замереть от удивления, открыть варежки, полюбить меня на веки вечные.
   – Прошло? – адвоката подобные мысли, если и посещали, то он их забыл.
   – Почти. И не скоро. В училище. Музыка как профессия – дело точное. Вкалывал, как папа Карло. И начал ценить больше всего работу. Умение. Точность – плод усилий. И понял: всё самое серьёзное возникает в тишине. Трактовка, подход, чувство, мысль… Живёшь дальше и видишь при этом, что все вокруг вкалывают куда меньше, потому что помешались на успехе как таковом. Успех отвлекает, и степень точности не важна, лишь бы выскочить.
   Мы, студенты, в поисках приработка обслуживали тусовки, где в гении производилась бездарность. Стихотворец, чье время прошло, издаёт свои вирши как гадательную книгу. Напоминает как бы, что поэт – пророк, и он связан с Богом прямой линией… А рожа сытая, толстая. Артист на каждом шагу кричит о своём новом браке с четырёхкратной разницей в возрасте… Лишь бы заставить говорить о себе. Музыкант эксплуатирует свой демонический облик. Глаза пустые, играет всё хуже, седые волосы красит под вороново крыло, создаёт образ Паганини.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация