А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Лабиринт Осириса" (страница 23)

   План был тщательно разработан. Они неделями запасались едой, питьем и сигаретами, чтобы поддерживать себя в героическом переходе. В условленный вечер каждый из участников, чтобы у родителей не возникло подозрений, сказал, что идет с ночевкой к товарищу. Заговорщики встретились у бухточки к югу от Луксора, сложили провиант в лодку и поклялись в вечной дружбе на случай кораблекрушения или нападения врага – действие, оказавшееся мучительно пророческим.
   А затем оттолкнулись от берега, ощущая себя величайшими в мире открывателями. Спасательных жилетов у ребят, разумеется, не было. Но все они умели плавать – так зачем им могли понадобится спасательные жилеты?
   Не успели они выйти в реку, как их постигла первая неудача: лодка потекла. Им следовало немедленно вернуться обратно, но они так долго ждали этого приключения, так на него настроились и были так взбудоражены, что, не обращая ни на что внимания, беспечно поплыли вперед. Двое вооружились пластиковыми кружками, двое орудовали веслами, а еще двое, чтобы придать лодке большую скорость, помогали им досками.
   После неудачного старта все наладилось: течь была под контролем, Нил тек плавно и спокойно, и они без неприятностей достигли середины реки.
   Но затем все пошло вкривь и вкось.
   Первым в цепи случайных событий, превративших относительно безобидную ситуацию в неумолимую трагедию, стало появление полицейского катера. Катер оказался намного южнее своего обычного маршрута патрулирования. С него заметили лодку, проплыли мимо и приказали вернуться к берегу.
   Все были за то, чтобы дождаться, когда катер скроется, и продолжать путь. Только Али, сын полицейского, настаивал на том, чтобы подчиниться требованию. (Сколько раз Халифа корил себя, что не научил сына с меньшим уважением относиться к властям.)
   Они все-таки повернули и с огорченными возгласами и шутливыми упреками (пай-мальчик делает все, что ему говорят) поплыли назад. Но тут обнаружилось, что течение, которое им не мешало, когда они плыли к противоположному берегу, на обратном пути стало намного враждебнее.
   – Словно река не хотела, чтобы мы вернулись назад, – вспоминал единственный оставшийся в живых мальчуган, чьи показания мало-помалу сложили воедино и представили цельную картину. – Течение тащило нас на север и выталкивало обратно на стремнину. Приходилось бороться за каждый дюйм.
   Самодельное весло раскололось пополам, упустили одну из досок, и она исчезла в темноте. Течь стала сильнее, вода прибавлялась, черпаки не успевали ее откачивать. Они проделали только полпути на восточный берег, а лодка стала неуправляемой, и мальчики выбивались из сил.
   И в этот момент они заметили баржу.
   Сначала это их не встревожило. Баржа была далеко, больше чем за километр, – маленький черный прочерк на посеребренной поверхности воды. И хотя она, похоже, держала прямо на них, удалившись от обычного судоходного фарватера у западного берега реки, никто не сомневался, что впередсмотрящий вовремя о них доложит и судно изменит курс.
   Но курс не менялся. Течение тащило лодку с мальчиками к северу, баржа забирала к югу. Сначала они забеспокоились, затем испугались. Стали кричать, махать руками, стараясь предупредить впередсмотрящего, и бешено колотили по воде, чтобы убраться с пути судна.
   Безрезультатно. Лодку сносило вниз по течению, баржа поднималась вверх по реке. Они оказались на одной линии и с каждой секундой неуклонно сближались.
   – Как два поезда, идущие друг другу навстречу по одному пути, – сравнил наблюдавший за ними с берега свидетель.
   – Мы словно оцепенели, – вспоминал уцелевший паренек. – Баржа приближалась, но все происходило, как в замедленной съемке, будто во сне. Помню, Али крикнул, чтобы мы все прыгали за борт, но никто не двинулся с места. До последней минуты думали, что нас заметят и изменят курс.
   Впередсмотрящий баржи, предупрежденный сиреной полицейского катера, вернувшегося проверить, послушались ли ребята приказа, все-таки заметил лодку. Он крикнул рулевому, и тот, пытаясь избежать столкновения, поспешно переложил румпель, но было поздно – лодку и возвышающееся над водой острие носа баржи разделяло не больше ста метров.
   Согласно показаниям одного из речных полицейский, ребята в последний момент встали в лодке и обнялись, словно узами дружбы хотели сдержать натиск тонн металла (эта картина до конца дней будет преследовать Халифу: шестеро перепуганных подростков, связанных тщетной силой последнего объятия).
   В следующий миг баржа размолотила лодку, словно кувалда спичечный коробок.
   Четверо подростков погибли мгновенно – их затянуло под воду и разорвало на куски огромными лопастями винтов баржи (опознать удалось лишь два тела). Пятый каким-то чудом умудрился не попасть под судно и был спасен полицейским катером. Но был настолько потрясен, что в течение недели после трагедии не мог произнести ни слова.
   Шестой мальчик также остался в живых. Это был Али. Полицейские нашли его через полчаса после столкновения. Бесчувственный, нахлебавшийся воды, он плавал лицом вниз в зарослях вард-и-нила[51]. Его выловили из реки и поспешно переправили в луксорскую больницу, где Али узнала Раша аль-Захви, детский врач и жена друга Халифы Омара. В тот день она дежурила в отделении «Скорой помощи». Раша позвонила Халифе и рассказала, что произошло.
   Когда родители приехали в больницу, сын держался на аппаратах искусственного поддержания жизни. Пепельно-серый, он был увит проводами, и из горла у него, словно гигантский червь, вылезала трубка интубации. Увидев сына, Зенаб потеряла сознание. Халифа подхватил жену и усадил в головах кровати, успокаивая и уверяя, что все обойдется, хотя нутром чувствовал: случится самое худшее. Затем, никого не стесняясь и не обращая внимания на суетившихся рядом врачей и сестер, лег на кровать рядом с Али. Он нашептывал сыну, как любит его, уговаривал остаться с ними, молил Аллаха проявить милосердие, мурлыкал песенку про воздушного змея из «Мэри Поппинс» – фильма, который даже в четырнадцать лет оставался у его мальчика любимым.
   Шесть дней и шесть ночей родители дежурили в больнице и ни разу не отошли от кровати сына. Надежды не было – Али слишком долго пробыл под водой. Хотя его сердце продолжало биться, мозг, по мнению врачей, фактически умер. Он ни разу не пришел в сознание. Аллах в своей бесконечной мудрости решил на этот раз не совершать чуда. И те шесть дней в каком-то смысле стали просто растянутым во времени прощанием.
   На седьмой день они согласились отпустить сына.
   Халифа настоял, что все сделает сам. Акт был слишком личным, слишком сокровенным, чтобы доверить чужому. Родители поцеловали Али, обнимая, снова и снова повторяя, как они его любят, сколько он доставил им радости и что он навсегда останется в их жизни. Они взяли сына за руки и, не пытаясь сдержать слезы, попрощались. После чего Халифа наклонился и выключил аппараты искусственного поддержания жизни.
   Четырнадцать лет назад он наблюдал, как Али появился на свет. Роды происходили в их квартире – в спальне – в доме, который через месяц после трагедии снесли, чтобы туристам было удобнее щелкать фотоаппаратами.
   И вот он смотрит, как прекрасная, бесценная, ничем не заменимая жизнь его мальчика замирает и кривая линия на экране больничного монитора постепенно становится прямой.
   Невыразимая мука. Халифа не мог представить, что человек может испытывать подобное горе.
   Зенаб так и не оправилась от потрясения. Почти не разговаривала, проводила дни, рассматривая фотографии в альбомах, включала диск с «Мэри Поппинс» и вытирала пыль в комнате, которую они в новой квартире оставили для Али. Даже спустя девять месяцев она каждое утро просыпалась с одним и тем же рыданием: «Тоскую по нему!»
   Халифа взял продолжительный отпуск, чтобы ухаживать за женой в самый трудный период и находиться рядом с Батах и Юсуфом, которые тоже были потрясены потерей брата (хотя юность брала свое и они быстро смирились с утратой и вернулись к прежней жизни). Шеф Хассани оказался необычно любезен – не только пробил им новую квартиру, но сделал так, чтобы Халифа на протяжении всего отпуска получал полную зарплату, что по крайней мере упростило их жизнь с материальной стороны. Халифа до сих пор не мог решить, то ли испытывать благодарность, то ли огорчаться оттого, что он превратился в настолько жалкого горемыку, что ему сочувствует даже их славящийся своим безразличием к людям босс.
   Горе не укладывалось в голове. В первые дни – пустые, серые, похожие на черно-белый сон, от которого невозможно избавиться, – Халифа не мог думать ни о чем другом, кроме тех случаев, когда он ругал Али. О том, как часто, ох как часто, бывал не таким отцом, каким бы хотел.
   Дни бежали, складывались в недели, недели – в месяцы, и к нему вернулись светлые воспоминания: как они играли в футбол, как всей семьей отдыхали в Хургаде, как его приятель египтолог Джинджер организовал им с Али персональную экскурсию в Долину царей, как они ходили в Луксоре в «Макдоналдс», что, положа руку на сердце, доставило мальчику больше удовольствия, чем все памятники Египта, вместе взятые. Так много счастливых воспоминаний. На целую жизнь.
   Но и их было недостаточно, чтобы избавить Халифу от чувства вины из-за того, что последние сказанные сыну слова были выговором за несделанную домашнюю работу.
   И недостаточно, чтобы вытравить из сознания картину, с которой он жил дни и ночи: его мальчик отчаянно колотит руками и ногами под в водой в Ниле, один, напуганный, погибающий.
   И уж конечно, недостаточно, чтобы вернуть Али к жизни. Какими бы ни были драгоценными воспоминания, они не обладают способностью воскрешать мертвецов.
   Али похоронили на небольшом кладбище на мысе над Нилом, неподалеку от бухточки, откуда он в тот роковой вечер отправился с друзьями в свое большое плавание. Красивое место, кругом кусты гибискуса, вид на горный массив Тебан и пустыню у его подножия. Халифе нравилось думать, что сын из своего последнего приюта взирает вокруг и по-своему, уже по-другому, мечтает о приключениях.
   Никакого официального расследования не проводилось, никаких исков капитану баржи или ее владельцам не предъявлялось. Баржа принадлежала крупнейшей транспортной компании. Не тот противник, с которым могли тягаться простые люди. Некоторые факты жизни не изменила даже революция.

   Иерусалим
   – Боже, Халифа, мне так жаль.
   Бен-Рой нашел на улице скамью, сел и ссутулился.
   – Ужасно жаль, – повторил он. – Я тебе очень сочувствую. Прости меня… ну… ты понимаешь… за то, что я ляпнул про нас с Сарой и ребенка.
   – Тебе не в чем извиняться, мой друг. Это я должен просить прощения. За… как бы выразиться… за то, что омрачил твою прекрасную новость. Я рад за тебя. По-настоящему рад.
   Бен-Рой уставился на свои кроссовки и, подыскивая слова, ощущал себя последним в мире дерьмом, потому что не понял друга. Беда в том, что в подобных ситуациях чутье его подводило и он вечно выступал не по делу. В конце концов он еще раз извинился и спросил, не может ли чем-нибудь помочь.
   – Ты очень добр, – ответил египтянин. – Спасибо, у нас все в порядке.
   – Хочешь, сейчас сяду в самолет и прилечу к тебе?
   – Я тебе благодарен, но в этом нет необходимости.
   Бен-Рой склонился набок и оперся локтем о ручку скамьи. Он вдруг понял, что вспоминает свою потерю – погибшую пять лет назад во время теракта невесту Галю. Добрые слова соболезнования и сочувствия почему-то делали ему только больнее, сильнее подчеркивали чудовищность свалившейся на него трагедии. Он по собственному опыту знал, что ни речи, ни молитвы, ни цветы не избавляли от страдания. В такой ситуации человек остается наедине с собой и должен бороться самостоятельно. Горе, когда все уже сделано и сказано, глубоко личная территория.
   – Я с тобой, если понадоблюсь, – запинаясь, произнес он.
   – Спасибо, ты добрый друг.
   Они помолчали, но это была не та неловкая пауза, что несколько минут назад. Теперь они молчали как люди, которые ценят общество друг друга и достаточно уверены в товарище, чтобы не вымучивать слова, если особенно нечего сказать. Мимо, постукивая палкой по тротуару, прошел старик хареди. Через мгновение послышался шелестящий звук – со стороны Яффы показался новомодный иерусалимский трамвай, его стеклянно-серебристый корпус плохо вязался с разрушающимися зданиями бывшей подмандатной территории. Старое и новое, прошлое и настоящее, древнее и современное – такое впечатление, что в Иерусалиме одно перетекает в другое.
   – Ты хотел меня о чем-то попросить, – напомнил Бен-Рою Халифа.
   – Прости?
   – Что-то в связи с расследованием, которым ты теперь занимаешься.
   Бен-Рой совершенно забыл, зачем позвонил египтянину. После того, что он услышал, то дело показалось совершенно неважным. Да и неловко просить Халифу о помощи, когда у него такое горе. Он пойдет официальным путем и подсунет задачу кому-нибудь еще. Это, конечно, замедлит процесс, но не велика беда. Даже Бен-Рой признавал, что бывают моменты, когда надо немного тормознуться (жаль только, что он забывал об этом, когда жил с Сарой).
   – Забудь, – сказал он в трубку.
   – Давай, Бен-Рой, выкладывай.
   – Да ничего особенного. Предлог, чтобы позвонить.
   – Точно?
   – Точно.
   Они еще помолчали. Свистящий звук приближающегося по рельсам трамвая нарастал. Затем Халифа сказал, что ему пора идти.
   – Не хочу надолго оставлять Зенаб одну.
   – Конечно, я понимаю. Передай ей мои наилучшие пожелания. Я так вам сочувствую.
   – Спасибо, мой друг.
   – Надо постараться общаться почаще.
   – Согласен. – Халифа немного поколебался и добавил: – Рад был тебя слышать, вонючий еврейский ублюдок.
   Бен-Рой улыбнулся:
   – А я тебя, наглый мусульманский сам знаешь кто.
   Они пообещали друг другу звонить, попрощались, Бен-Рой опустил телефон и уже готов был нажать на кнопку разъединения, но вдруг передумал.
   – Халифа!
   Когда четыре года назад он, убитый горем после смерти невесты, был на дне пропасти отчаяния, Халифа втянул его в расследование дела Анны Шлегель. И с этого момента к нему стали возвращаться силы и смысл жизни. Сейчас ситуация была, конечно, иной, но как знать, может, он сумеет отплатить услугой за услугу. Бен-Рой сомневался, что вытащит из пропасти друга. Потеря сына – Боже, какая же это бездонная пучина! Но работа хотя бы развеет Халифу. Ничего иного, чтобы помочь товарищу, израильтянин придумать не мог.
   – Есть кое-что, чем ты мне можешь помочь.
   – Говори.
   «Баррен», «Немезида», Синайский путь, полет Клейнберг в Александрию – за все эти египетские ниточки можно было потянуть иными способами. Но одна была словно предназначена для Халифы.
   – Ты не слышал о таком типе, Самюэле Пинскере?
   Египтянин не слышал.
   – Британский горный инженер, пропал в Луксоре в начале двадцатого века. Его тело было обнаружено в гробнице в тысяча девятьсот семьдесят втором году.
   – Я заинтригован.
   – Я тоже. Это дело, похоже, связано с убийством, которое я сейчас расследую, хотя понятия не имею, как и почему. Вот я и подумал, поскольку ты в Луксоре…
   – Хорошо, покопаюсь.
   – Только смотри, если у тебя и без меня дел невпроворот…
   – Нет-нет, буду рад помочь. Пришли детали.
   – Немедленно отправлю электронной почтой. Но ты, правда, не трать много времени. Только…
   – Только раскрыть за тебя дело?
   Бен-Рой усмехнулся.
   – Вот именно.
   Он несколько мгновений помолчал, глядя на Старый город, монументальные стены которого отсвечивали оранжевым в свете обрамляющих их фонарей. И вдруг, движимый внезапно нахлынувшим потоком теплых чувств к старому другу, пробормотал:
   – Халифа, а как ты относишься к тому, чтобы снова вместе поработать? Ты и я – команда «А», как в прежние времена?
   Ответ египтянина был не таким жизнерадостным.
   – Ничего больше не будет, как в прежние времена. Они ушли навсегда. Я свяжусь с тобой, как только что-нибудь обнаружу.
   На этом он кончил разговор и разъединился.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация