А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Грешные сестры" (страница 8)

   – Где – здесь?! – невольно рассмеялся Владимир. – Здесь, бог миловал, не топился никто…
   – Значит, я буду первой, – спокойно сказала Янина, пододвигаясь и давая место на скамейке. Владимир ошеломленно переспросил:
   – Янина Казимировна, вы… что такое вы говорите?
   – Тяжко жить со стариком, Володенька, – так же спокойно, даже как будто весело сказала она, не отрывая взгляда от залитого луной пруда. – Вы не женщина, и вам этого не понять. И говорю я вам это совершенно напрасно, и жалеть меня не надо. Но, может быть…
   Договорить она не смогла: Владимир упал на колени. Давешний жар поднялся могучей волной, захлестнул голову, заколотился в висках, и даже холодная, влажная от росы ткань платья, в которую он уткнулся лицом, не смогла охладить горящего лица. Ледяные, мокрые руки обхватили его плечи, он почувствовал, как дрожат ее пальцы.
   – Володя, что вы… Володенька, как можно… Увидит кто-нибудь, Езус-Мария… Ах, нет, не здесь, боже мой, не здесь… – словно сквозь сон слышал Владимир испуганный, умоляющий шепот Янины, когда нес ее на руках через серебряный мокрый сад, не успевая отводить бьющие по лицу ветви и не думая о том, что будет, если навстречу попадется кто-нибудь. К счастью, никого не попалось. Владимир не помнил, как миновали веранду, темные сени, как оказались в комнате Янины с открытым окном, с кружевным узором из теней и лунных пятен на полу, со сладко пахнущими розами в хрустальной вазе; не помнил, как раздевался, как она успела выскользнуть из промокшего насквозь платья. В памяти осталось лишь запрокинутое, прекрасное лицо Янины с бегущими по нему слезами, полуоткрытые губы, дрожащие ресницы, сквозная рубашка с тяжкими грудями под ней, с темной ложбинкой между ними, ее прерывающийся шепот и мольбы: «Скорее, ради Божьей Матери, скорей… Он может прийти…» И луна, уплывающая за сад, и сквозняк, всколыхнувший занавески, и упавшая на пол, среди теней и пятен света, смятая рубашка.
   Уже под утро, когда светало, Владимир прошел по пустому дому в свою комнату, держа в руках сорочку, навзничь повалился на нерасстеленную кровать и заснул – мертво, без сновидений, словно упав в колодец. И почти сразу же проснулся от бьющего в глаза солнечного луча и оклика прислуги из-за двери: «Владимир Дмитрич, завтракать извольте!»
   Войдя в залитую золотым светом столовую, Владимир сразу же увидел Янину. В кисейном утреннем платье она сидела за столом напротив мужа и разливала чай. Увидев застывшего на пороге Владимира, она улыбнулась и весело сказала:
   – Как вы поздно сегодня, Володя! Садитесь чай пить.
   Он сел, восхищаясь ее самообладанием и ужасаясь ему. Самому Владимиру казалось, что у него все написано на лице, смотреть на отца он не мог и даже с Яниной не решался заговорить. Неловко сев, Владимир придвинул к себе тарелку с булками, откусил, не почувствовав вкуса. Не поднимая глаз, он чувствовал на себе взгляд отца.
   – Владимир, ты здоров? – От знакомого тяжелого голоса он вздрогнул и чуть не плеснул чаем себе на колени. – Я предупреждал, что эти скачки верхом до добра не доведут. Извольте с этого дня никаких верховых прогулок, я решительно запрещаю.
   «Боже, неужели он знает?..» – мелькнуло в голове. Владимир поднял голову, посмотрел на отца – но тот смотрел не на него, а на безмятежное, розовое в утреннем свете лицо Янины, которая с притворным огорчением выпятила губку.
   – Вы меня лишаете последней радости, Дмитрий Платоныч… Как же я без своей Метели?.. Это просто безбожно!
   – Воздержитесь хотя бы несколько дней, – уже мягче сказал генерал, пододвигая жене вазочку с клубникой. – Чтобы не повторялись эти головокружения. Неужто больше нечем развлечься?
   – Ах, ну… Пойду, что ли, рыбу ловить. Володя, вы составите мне компанию? Я такая неловкая, все время боюсь упасть в воду…
   – Как прикажете, Янина Казимировна, – машинально ответил Владимир, глядя в скатерть и чувствуя лишь страшное облегчение от того, что отец ничего не подозревал. И в тот же день они с Яниной целовались как безумные в зарослях ивняка, шелестящего над ними своей серебристой листвой, высоко в вырезе ветвей синело небо с бегущими по нему облаками, свиристели кузнечики в высокой траве, тонко пел в камышах ветер, плескала рыба в реке, тихо смеялась Янина, отбиваясь от нетерпеливых объятий Владимира, и ее чудные темные волосы рассыпались под его пальцами, дурманя запахом духов и молодой мяты.
   С этого дня быстрое летнее время не просто побежало – полетело, как взбесившийся табун лошадей. Каждый день Владимир с Яниной встречались то в ивняке на берегу реки, то в высвеченной солнцем березовой роще, то в заваленной сеном риге, то в дальнем, глухом углу сада. Владимир уже утратил всякую осторожность, давно не думая о том, что их могут застать дворовые или отец, а Янина, казалось, и вовсе ничего не боялась, хотя первое время и прижимала пальцы к вискам, томно говоря: «Ах, что же это мы делаем, какой ужас, что с нами будет?..» Владимиру о таких высоких материях думать вовсе не хотелось. Потеряв последний страх, он пробирался по ночам в комнату любовницы, забыв даже о том, что там вполне закономерно может оказаться генерал, и в конце концов Янина благоразумно сказала:
   – Володя, право, незачем так очертяголовничать. Вот моя зеленая лампа, я поставлю ее на окно и буду зажигать каждый вечер. Если она не горит – будь милостив, не лезь, как медведь, в окно. У меня есть обязательства перед твоим отцом…
   Услышав об «обязательствах», Владимир чуть на стену не влез и половину ночи тратил драгоценное для них обоих время, уговаривая Янину бежать с ним на Кавказ.
   – Володя, ты с ума сошел! – ужасалась она, хватаясь за голову. – Я – на Кавказ?! К этим дикарям с кинжалами?! Да что я буду там делать, там же вот-вот опять начнется война! А если тебя убьют, куда я денусь? Володя, ты положительно сошел с ума. Что за выдумки такие?
   – Можно ведь не на Кавказ… Можно куда угодно: на Дон, в Бессарабию, в Крым… Я поступлю в полк, ты будешь…
   – Полковой дамой! Вот дзенькую! – Даже в темноте были заметны ее брезгливо поджатые губки. – Володенька, я до двадцати пяти лет в нищете жила, сама на себе платья штопала, и что же – все сначала?! Нет! Никогда! Лучше в ваш пруд головой! И хватит молоть чепуху, иди ко мне, скоро рассвет!
   Владимир послушался – и потому, что над садом уже действительно бледнело небо, и потому, что Янина была права. Он знал полковую жизнь, ее убожество, бедность и пошлость, грязь местечек, нестерпимую грубость армейского офицерства, скуку и пустоту разговоров в гостиных. Разве место было там Янине с ее красотой, блеском, веселостью? Днем он ломал голову, не зная, как поступить: уговаривать ли ее ждать, пока он отучится в академии и поступит в гвардию; потребовать от отца долю наследства; ограбить почтовую карету на большой дороге… Вариантов было много, один другого бессмысленнее, и от постоянных тяжелых дум Владимир ходил с темными кругами у глаз и головной болью. Янина ничем не могла ему помочь; ее, казалось, вполне устраивало то, что есть. Когда Владимир со скрытым страхом напоминал ей о том, что на пороге август и вскоре он должен будет уехать в Москву, в академию, она лишь улыбалась, целовала его и беспечно говорила: «Да ведь еще не завтра же осень, верно? После, Володенька… После поговорим».
   За неделю до его отъезда резко испортилась погода. За все лето не выпало ни одного холодного дня, не было долгих дождей, и теперь природа, словно спохватившись, в одну ночь затянула небо тяжкими сизыми тучами, выжелтила старые клены в саду и пронзительным северным ветром раздела все рябины у ограды, обнажив тревожные красные кисти созревших ягод. Янине в этот день нездоровилось, она не вышла ни к обеду, ни к ужину, ни к вечернему чаю на веранде, и Владимир извелся, в сотый раз проходя мимо запертой двери ее спальни и напряженно прислушиваясь. Но оттуда не доносилось ни шороха, ни звука.
   Ночь спустилась ветреная и безлунная, по темному небу клочьями неслись дождевые облака, сад глухо шумел, стуча сучьями и ударяя о землю падающими яблоками, монотонно хлопала не запертая кем-то калитка в палисаднике, и от этого однообразного стука Владимиру не спалось. В конце концов он оделся и пошел ее запереть. Но, оказавшись в саду, Владимир тут же забыл и о незапертой калитке, и о не дающем покоя стуке. Потому что у Янины горела свеча, и там, в ее комнате, кто-то был.
   Он подошел ближе, находясь в каком-то странном оцепенении. Почему-то сразу Владимир понял, что мужская тень, выделившаяся на фоне опущенной занавески, не принадлежала отцу. Там был кто-то моложе, стройнее, подвижнее. Некоторое время Владимир стоял под окном, борясь с подступающим к горлу удушьем. А затем до него донесся тихий, короткий смех Янины и оборвавший его мужской голос. И больше Владимир не мог ни о чем думать и сдерживать себя тоже не мог. Просто ударил кулаком в закрытое окно. Зазвенело стекло, затрещали рамы, послышался испуганный вскрик, ставни со скрипом открылись в сад. Владимир схватился за подоконник и, не замечая порезанных ладоней, втянул себя внутрь.
   Свеча погасла от порыва ветра, и в комнате стало темно. Владимир мог видеть лишь смутно белеющий в глубине кровати силуэт Янины и слышать ее голос: она плакала от страха. Мужчина метнулся мимо Владимира к открытому окну, он был очень ловок, и, скорее всего, Владимир не смог бы его задержать, если бы в этот миг из-за туч не вышла луна. В сером свете перед Владимиром мелькнуло знакомое скуластое лицо с узкими черными глазами.
   – Северьян?! – растерянно прошептал он. Ревнивое бешенство, душившее его еще минуту назад, мгновенно схлынуло, в первое мгновение он даже подумал, что все происходящее – нелепость, какая-то ошибка. Северьян тоже изумленно хлопал глазами: впервые Владимир видел его в таком замешательстве. Если бы Северьян не был раздет до пояса, Владимир подумал бы, что тот зашел к барыне с каким-нибудь поручением. Они стояли лицом к лицу у разбитого окна и разглядывали друг друга так, словно отродясь не виделись. Янина на кровати перестала даже всхлипывать. Опасное затишье нарушил тяжелый звук приближающихся шагов. Все ближе, ближе… Скрип гнилой половицы у самой двери… Короткий стук в дверь, знакомый низкий голос:
   – Янина! Что происходит? Что за шум у тебя?
   Первым вышел из столбняка Северьян. Котом взвившись на подоконник, он протянул Владимиру руку и коротко шепнул:
   – Ваша милость, тикаем!
   Владимир опомнился, вслед за Северьяном выскочил в окно, и они «потикали» – через черный, мокрый сад, через огороды, через темный, хоть глаза выколи, луг, через пустую дорогу… Владимир пришел в себя лишь на обрывистом берегу реки, споткнувшись и упав со всего размаху на мокрую траву.
   – Целы, Владимир Дмитрич? – тут же послышался рядом знакомый шепот.
   – Цел, – процедил он, вставая. И, размахнувшись, ударил Северьяна в лицо. И они, сцепившись, покатились по глинистому берегу.
   Впоследствии Владимир был вынужден признаться самому себе: будь Северьян в настроении подраться, он с ним, пожалуй, не справился бы. Не помогли бы даже китайские приемы, которыми, хоть Владимир и научился кое-чему, Северьян все же владел не в пример лучше. Но Северьян лишь уклонялся от ударов и увещевающе шептал:
   – Да уймитесь вы уже… Владимир Дмитрич, да что взбесились-то так? Я-то при чем, мое дело маленькое… Ежель барыне угодно, так как же нам противиться… Мы разумеем… А батюшка ваш ни сном ни духом… Вы-то как прознали? Да не лягайтесь вы, что ж такое… Я не человек, что ль?..
   – Ты – человек?.. Сволочь! Скотина! Паскудная дрянь! – ругался сквозь зубы Владимир. – Да как тебе в голову пришло?! Видит бог, я тебя убью… Я убью тебя!
   В конце концов Северьяну надоело. Он мощным ударом отбросил от себя Владимира, вскочил на ноги, вытер кровь в углу губ и зло сказал:
   – Напрасно вы меня цапаете, Владимир Дмитрич. Вы с вашим папашей – люди благородные, вам невдомек, что молодая баба без путевого мужика киснуть будет, а мы такую субстанцию очень даже разумеем. И, как можем, способляем. Коли все довольны – чего чипаться? По-вашему, дело это – такой розе ранжирейной одной пропадать?
   – Да как же одной, сукин сын?! – вспылил Владимир, тоже поднимаясь. – Как же одной, паршивец, когда я…
   Он вовремя опомнился и не закончил фразы, но Северьян понял все с полуслова, и его глаза из узких сделались почти круглыми.
   – Мать честная… – пробормотал он, поднимая руку к встрепанному затылку. – Так это что ж… Так это она и с вашей милостью?.. То-то ж я понять не мог, отчего у ней «бабские гости» кажные две недели…
   Кровь бросилась в лицо Владимиру. Он тоже помнил эти милые, смущенные объяснения: «У каждой женщины, Володенька, бывают эти маленькие неприятности… Придется подождать несколько дней». Он стряхнул с колен грязь и налипшие листья, машинально одернул куртку и, отодвинув плечом Северьяна, пошел прочь.
   Куда он направляется, Владимир не знал; ему даже в голову не пришло задуматься об этом. Несмотря на промозглый холод ночи и насквозь промокшую одежду, ему было жарко, по спине противными струйками бежал пот. Шагая вниз по берегу реки, сквозь шуршащие заросли камыша, где еще неделю назад он обнимал Янину, Владимир думал только об одном: сюда, в Раздольное, в дом отца, он не вернется никогда.
   Он уже перешел мост и вышел на широкую пустую дорогу, когда сзади послышался негромкий голос:
   – Владимир Дмитрич… Вы так до самого Смоленска изволите?..
   – Пошел вон, – не оборачиваясь, сказал он.
   – Воля ваша.
   Не утерпев и через несколько шагов все-таки обернувшись, Владимир убедился, что Северьян действительно исчез. Почувствовав невероятное облегчение, Владимир плотнее запахнул на груди мокрую, грязную куртку и зашагал дальше.
   Поздний холодный рассвет, неожиданно вывалившийся из низких туч и заливший сжатые поля блеклым светом, застал Владимира довольно далеко от дома. Он шел не останавливаясь всю ночь и только теперь почувствовал, каким чугуном налились ноги, как болит голова и как саднят приобретенные в драке ссадины. Он замедлил шаг; потом и вовсе остановился, сел на обочине, положил отяжелевшую голову на колени. Мыслей не было ни одной, только страшно, до тошноты, хотелось есть. Когда рядом послышались мягкие шаги, Владимир медленно поднял голову. Посмотрел на стоящего в двух шагах Северьяна, хрипло спросил:
   – Не ушел, значит?
   – Мне от вашей милости куда идти? – невесело усмехнулся Северьян. Он был весь синий от холода; его обнаженные плечи и торс были сплошь покрыты гусиной кожей. Несмотря на не пропавшее желание придушить этого мерзавца, Владимир все же передернул плечами при мысли о том, что Северьян всю ночь шел за ним в одних штанах и босиком. Не глядя, он сбросил куртку, бросил Северьяну. Тот поймал, натянул ее на себя. Через мгновение обрадовался:
   – Так у вас же спички в кармане! И молчите!
   Через полчаса в двух шагах от дороги пылал костер. Языки огня при сером свете дня казались прозрачными, воздух дрожал над ними. Владимир и Северьян сидели у огня и дружно стучали зубами. Мимо проезжала, скрипя колесами и осями, телега, груженная картошкой. Сидящий на картошке дедок в латаной кацавейке подозрительно посмотрел на двух жмущихся к огню бродяг, не узнав в одном из них раздольновского молодого барина. Неожиданно Северьян вскочил и сунул в рот два пальца. От оглушительного, с переливами, разбойничьего посвиста гнедая лошаденка заржала и помчалась рысью. Картошка посыпалась на дорогу, дед визгливо заматерился, но останавливать лошадь не стал, видя, что бродяги и моложе, и сильнее его. Когда задок телеги скрылся из виду, Северьян посмотрел на недоуменно разглядывающего его Владимира, рассмеялся, показав большие белые зубы, и пошел подбирать картошку. Ее затолкали в прогорающие угли, и через час десяток огромных черных клубней лежали, дымясь, во влажной траве, а еще через полчаса жизнь казалась Владимиру уже не такой безнадежной.
   – Что делать будем, Владимир Дмитрич? – благодушно спросил Северьян, разваливаясь на траве и вытирая черную от сажи физиономию. – Вас в имении уже с фонарями обыскамшись, поди.
   – Сейчас спать. А потом пойдем в Смоленск, – словно не услышав последней фразы, сказал Владимир.
   – Да? И что делать там будем? – кисло поинтересовался Северьян. – У вас ни денег, ни паспорта даже. И польт у нас с вами один на двоих.
   – Денег заработаем.
   Северьян поморщился, но промолчал. Затем деловито предложил: он, Северьян, один возвращается в Раздольное и постарается «попереть» паспорт барина из кабинета генерала, а заодно оттуда же прихватит и денег. Но Владимир решительно отказался от такого предложения.
   – Ложись спать, – повторил он. – А там видно будет.
   Северьян вздохнул, пожал плечами и полез в скирду. Через несколько минут, доев картошку и затоптав угли, Владимир отправился за ним. А через два дня оба были в Смоленске, на базарной площади, где Северьян чувствовал себя как рыба в воде. Покрутившись по рядам, он исчез ненадолго из поля зрения Владимира, вернулся с еще горячим бубликом, разломил его пополам и, отмахнувшись от вопроса о способе приобретения бублика, объявил:
   – Идемте, Владимир Дмитрич, там возы с солью разгружают, помощь нужна.
   Вскоре они таскали, шатаясь, огромные семипудовые кули с солью от возов в купеческий лабаз, а через час у Владимира ныли все кости, но в кармане лежали два гривенника – за него и за Северьяна. В тот же вечер, в ночлежке, стоившей пятак за нары, было решено: до осени подзаработать денег, а на зиму податься в Крым. С тем и улеглись спать. И уже в полудреме Владимир услышал задумчивый шепот Северьяна:
   – А за Яниной вы не сильно убивайтесь, Владимир Дмитрич. Право слово, не стоило из-за нее и из имения сбегать. Шалава она загольная, только и всего. Знаете, сколь я таких перевидал? И благородных, и гулящих, и купеческого званья – разных… Они-то тож не виноваты, что тут сделаешь, ежели одно место плохо зашито. Ваш батюшка с ней еще лиха-то хлебнет.
   Владимир хотел было велеть ему замолчать, но в душе он чувствовал, что Северьян в чем-то прав, и поэтому просто не стал ничего отвечать и прикинулся спящим. А через полминуты уже не надо было и прикидываться.
   В Крым они прибыли в начале осени, в те бархатные дни, когда бешеное солнце уже не палило пыльную, раскаленную землю, не жгло виноградники и не делало морскую воду у берегов такой, «что хоть кашу в ней вари». Стояли теплые сухие дни, базары были завалены черным и красным, исходящим соком виноградом, арбузами, дынями, уже отходящими персиками и сливами. Море было тихим, спокойным, выглаженным. В первые же дни пребывания здесь Владимир понял, что весь Крым забит такими же босяками, приехавшими из холодной России зимовать. Работой они с Северьяном не брезговали никакой: грузили арбузы на набережной, разгружали тяжелые баркасы с рыбой, работали на стройке у рыбного промысловика, плавали с рыбаками-греками в Балаклаву за кефалью, сторожили баштаны с тыквами, работали на соляных промыслах, а Северьян даже умудрился на полмесяца устроиться вышибалой в публичный дом, откуда ушел с большой неохотой и только потому, что боялся оставлять барина одного. Но бояться за Владимира не надо было. Через два месяца бродяжничества его мышцы, и без этого хорошо тренированные, стали чугунно-литыми, молодое сильное тело не боялось никакой работы, Владимир легко и быстро засыпал как в темной, вонючей, полной блох портовой ночлежке, так и прямо на пустом пляже, на наспех расстеленном на песке половике. И однажды, после целого дня работы в порту под жарким солнцем, лежа на плече у полтинничной проститутки Катьки по прозвищу Ефрейтор в ее маленькой душной комнатке, в окно которой заглядывала рыжая луна, Владимир понял, что совершенно счастлив. Счастлив, не имея в двадцать три года ни крыши над головой, ни малейшей уверенности в завтрашнем дне, ни денег, ни документов. Счастлив – после долгих лет безрадостного учения, осточертевшей, никому не нужной службы в полку. Счастлив – так и не поступив в Военную академию и твердо зная, что теперь уже не поступит никогда. Только сейчас он понял, что никакой другой жизни ему не надо, – только бродить вместе с Северьяном по теплым крымским городам, работать, как неграмотный мужик, наращивая крепость мускулов, жечь под солнцем спину и плечи, спать с проститутками, которые для него теперь ничем не отличались от знакомых барышень и даже от Янины, которую Владимир теперь уже почти не вспоминал. И не иметь над собой никакого начальства, не бояться никого, кроме полиции, и не убегать ни от кого, кроме нее же. Садиться в тюрьму Владимиру категорически не хотелось, и он потребовал с Северьяна страшной клятвы: не воровать ничего.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация