А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Грешные сестры" (страница 18)

   Глава 8
   Софья. Дебют

   – Да, и я прямо так ему и сказала! Прямо так и провозгласила: «Если эта бесталанная дрянь будет играть Офелию – я застрелюсь прямо перед домом губернатора! А все знают, как их превосходительство благосклонно ко мне относился и какие букеты изволил присылать к бенефису! Скандал будет страшнейший, безобразный, вам не спасти труппу и не собрать сборов! И если бы вы слышали, что эта скотина мне ответила!.. Нет, не могу это повторить, не могу, не могу…
   С авансцены, где вокруг примы Купавиной столпились актрисы на выходах и комические старухи, донеслись великолепно исполняемые рыдания. Софья невольно поморщилась; посмотрела на сидящую напротив Мерцалову, ведущую драматическую актрису труппы: молодую женщину лет двадцати шести, с темным цыганским лицом и большими черными глазами. Мерцалова чуть заметно кивнула в сторону Купавиной, горько и насмешливо усмехнулась и снова перевела отрешенный взгляд на пыльную декорацию к «Ричарду III». Мадемуазель Мерцалова была на шестом месяце беременности, и мешковатое коричневое платье из дешевой саржи оказывалось не в силах это скрыть.
   – Господа, господа, все по местам! Где Гамлет? – раздался отчаянный голос антрепренера Гольденберга, и статистки, как вспугнутые птицы, кинулись врассыпную. – Гамлет! Гамлет! Василий Львович, ну вы же меня без ножа зарежете! Последняя репетиция, Лаэрт в запое, Офелия не знает роли, а Гамлет изволит являться с похмелья! Первый спектакль после Великого поста – и такой конфуз! Ей-богу, брошу, брошу все и уеду в Бессарабию пшеницей торговать!
   – Вот-вот, самое место, – не очень тихо произнесла Мерцалова, не поднимаясь с места. Гольденберг, низенький и приземистый, в своем пыльном черном сюртуке уморительно похожий на пингвина из книги Брема, повернулся к ней всем телом, нахмурился было, но Мерцалова уже снова равнодушно смотрела в сторону, и антрепренер махнул рукой:
   – Па-а-а местам! Офелия! Софья Николаевна, что же вы? Ваша сцена репетируется!
   Софья встала с бутафорской тумбы, неловко задев занавес и подняв тучу пыли, заигравшую в широком солнечном луче, бьющем из окна. Это был первый солнечный день с начала весны, даже здесь, в зале, было слышно, как звонко капает вода с покрывающих скат крыши сосулек и с какой суматошной веселостью гомонят в ветвях влажных, голых деревьев птицы. Но настроение у Софьи было нерадостное, и репетировать совсем не хотелось – несмотря на то, что ей досталась роль, о какой актрисы мечтают годами.
   Каким же чудесным, замечательным ей казалось все осенью, в первые дни пребывания в театре! Как прекрасно, казалось, все складывается! В труппе ее приняли хорошо. Даже гранд-кокетт Режан-Стремлинова, та самая дама с рыдающим голосом, встреченная Софьей в самый первый день в кабинете антрепренера, убедившись в том, что новенькая – не актриса, а принята всего лишь статисткой, благосклонно покивала ей и позволила обращаться за советами. Молодые же девицы на выходах, инженю и травести, приняли Софью и вовсе восторженно, с писком и объятиями, как институтки. Ей тут же надарили всяких пустяков, от почти новых чулок до затрепанного тома Шекспира, забросали вопросами, взахлеб рассказывали собственные истории, и после получасовой беседы с этой бедно одетой, веселой, шумной ватагой девиц Софья почувствовала страшную головную боль. В Грешневке они с Катериной месяцами довольствовались обществом друг друга и Марфы, беседы со старостой и постоянная ругань с мужиками из-за дров, сена и денег, разумеется, в счет не шли, и долгих задушевных разговоров Софье вести было не с кем.
   Более всех ей понравилась Мария Мерцалова, драматическая актриса, пришедшая на репетицию под руку с героем-любовником и трагиком Снежаевым. Мерцалова просто поздоровалась с новой статисткой за руку, сказала несколько любезных фраз и, не впав, к облегчению Софьи, ни в какие душевные откровения, сразу же взошла на пустую сцену, откуда и позвала низким, красивым голосом:
   – Ну же, друг мой, пора начинать! Вы помните, что мы вчера говорили про монолог?
   Снежаев, сбросив пальто на ряд кресел, взбежал на сцену, его каштановые волосы взлетели пышной волной, статистки и инженю дружно ахнули и закатили глаза.
   – Все эти дуры в него тут влюблены, – тут же сообщила Софье комическая старуха Ростоцкая, еще совсем не старая, полная дама лет сорока пяти с веселым лицом и густыми черными бровями, похожая на рыночную торговку где-нибудь в Малороссии. – Все до единой письмами забрасывают, и платочки надушенные шлют, и в кулисах во время «Гамлета» вздыхают! Курицы безмозглые, одно слово… Уж брюхатил их Васька, брюхатил – все не впрок… Ты-то смотри не попадись! А что морщишься? Привыкай, девушка, тут тебе не гимназия, а театр, нравы жестокие…
   Софья, которую в самом деле покоробили слишком прямые слова Ростоцкой, промолчала, принужденно улыбнулась, не желая с первых же минут показаться невежливой, и поспешно уставилась на сцену, где Снежаев уже что-то провозглашал, то хватаясь руками за растрепанную каштановую голову, то вскидывая их вверх. Мерцалова слушала его, стоя рядом со стулом и держась обеими руками за его спинку. Высокая, стройная, в черном платье и сама вся темная, как бронзовая статуэтка, с гладким узлом густых волос на затылке, с упорным, неулыбающимся взглядом черных, немного близко посаженных глаз, она казалась Софье похожей на еврипидовскую Медею.
   – Вот Машка – талант! – словно угадав мысли Софьи, объявила на весь театр Ростовцева и тут же ткнула Софью локтем, мигнув в сторону закусившей губы при этих словах Режан-Стремлиновой. – На нее в «Гамлете» все купечество любоваться ходит, букетами заваливают, от общества любителей театра серьги бриллиантовые поднесли, летом у князя под Калугой на содержании жила, наши все локти кусали от зависти…
   – Ольга Карповна, а это… обязательно? – осторожно спросила Софья. – Обязательно – на содержание?..
   Похожие на вишни глаза Ростоцкой сузились; казалось, она вот-вот громогласно рассмеется. Но комическая старуха лишь покачала головой:
   – Ишь… Молодая ты еще.
   Софья снова сочла за нужное промолчать и с удвоенным вниманием уставилась на Мерцалову, как раз начавшую в этот момент монолог Офелии. Тяжелый, красивый голос звучал ровно и спокойно, завораживая, как древняя песня. Ни единым жестом, ни движением ресниц Мерцалова не сопровождала чтение, руки ее по-прежнему покойно лежали на спинке стула.
   – Уж как она просила ей Гертруду дать, когда Плисковская с гусаром сбежала… – задумчиво сказала Ростоцкая, тоже не сводя взгляда с прямой черной фигуры на сцене. – Ей по всей стати она подходит, даже Гольденберг соглашался. Да какое там! Режанка такую сцену закатила – потолок от визгу лопался! С ней спорить – здоровье не беречь…
   Софья подумала про себя, что в роли преступной королевы Гертруды Мерцалова, вероятно, и в самом деле была бы великолепнее гранд-кокетт. И убедилась в этом, когда подошло время диалога Гамлета и Гертруды. Под молчаливым наблюдением Гольденберга, сидящего, как петух на насесте, на краю сцены, Снежаев-Гамлет начал, бегая по сцене и ломая руки, упрекать свою мать Гертруду в убийстве отца. Режан-Стремлинова не отставала от него, то усаживаясь на золоченый трон в крайнем негодовании, то порывисто вскакивая с него и устремляясь вслед за Гамлетом, что выглядело, при ее длинном тяжелом одеянии несколько потешно, то закатывая глаза и размахивая руками, как ветряная мельница. От этого бестолкового мельтешения на сцене у Софьи зарябило в глазах, и она невольно подумала, что Гамлет и Гертруда напоминают не средневековых, величественных дворян, а купеческое семейство, спорящее из-за наследства скончавшегося папеньки. В довершение ко всему на истошный вопль Гамлета: «Валяться на продавленной кровати и любоваться собственным пороком!!!» Режан-Стремлинова заголосила еще отчаяннее: «О, Гамлет, пощади!..» – и вдруг умолкла, нахмурив красивые брови. Даже Софье стало очевидно, что Гертруда забыла роль.
   – Боже праведный, Анфиса Михайловна, сколько же можно… – сморщившись, начал было Гольденберг, но в этот момент с первого ряда кресел поднялась Мерцалова и отчеканила своим низким, великолепным голосом:
   – Твои слова – как острия кинжалов, и режут слух… И сердце – пополам!
   В короткой, произнесенной нарочито спокойно фразе звенели и боль, и ярость, и отчаяние упрекаемой сыном матери. Все разом обернулись к Мерцаловой, как ни в чем не бывало снова опустившейся в кресло, Снежаев весело, по-мальчишески улыбнулся ей, Ростоцкая подмигнула, даже Гольденберг одобрительно крякнул. Режан-Стремлинова швырнула на пол свой монументальный парик с короной, поднявшие тучу пыли, процедила:
   – Нет, это не-вы-но-си-мо! Несносно! Я отказываюсь играть!!! – И, чеканя шаг, ушла за кулисы. В стайке статисток послышалось хихиканье. Мерцалова сидела, безмятежно улыбаясь. Снежаев вдруг расхохотался на весь театр, заливисто и звонко:
   – Браво, браво, Маша! Прямо на лопатки!
   – Ничего смешного не вижу! – мрачно заметил Гольденберг. – Благодаря вам, молодые люди, мы на Рождество останемся без Гертруды! Знаем мы эти припадки оскорбленного самолюбия, наблюдали не раз… Марья Аполлоновна, попрошу вас больше не вмешиваться в репетицию, у вас есть своя роль! И не из последних, смею напомнить! Ей-богу, еще одно подобное вмешательство – и я Офелию отдам Ольге Карповне!
   Но тут уж грянул хохотом весь театр, и громче всех гремела, откинувшись на спинку кресла и вытирая слезы, сама Ростоцкая. Вскоре вернулась, демонстративно поднося платок к глазам, Режан-Стремлинова, репетиция возобновилась, и Мерцалова до ее конца сидела спокойно, поднимаясь на сцену лишь для монологов Офелии. Гранд-кокетт метала на нее испепеляющие взгляды, но Офелия была невозмутима, как греческая царица. Софья была покорена. И поэтому, когда после репетиции Мерцалова сама подошла к ней и приветливо пригласила пожить в снимаемом ею доме попадьи Свекловой («Нам с Васей слишком дорого на двоих целый дом, а так удобно, всего две улицы от театра!»), Софья была рада до умопомрачения.
   Вечером они с Марфой обустраивались в задней комнате небольшого, в самом деле удобного и теплого домика. Узнав, что у новенькой нет ни кола, ни двора, ни денег, актрисы и статистки натащили в комнату целый ворох разнообразной рухляди, среди которой были и подушки, и старенькое лоскутное одеяло, и посуда, а старуха Ростоцкая прислала с театральным сторожем целый самовар и к нему – две банки варенья. Довольная Марфа разложила это все по полкам, постелила Софье на кровати, а себе – на печи, раскатала на некрашеном столе кусок холста и объявила:
   – Стало быть, не пропадем, Софья Николаевна! Вы себе играйте, коль уж в актерки взяли, тоже какая-никакая должность, и пять рублев за месяц – деньги приличные, а мы тоже свое дело знаем. Я уж, пока вы спектаклю смотрели, и белошвейную мастерскую отыскала, и холста мне в долг дали, сейчас рубашек нарублю, а затем и с божьей помощью вышивать начну. Еще бы карасина найти поболе, темнеет-то теперь рано…
   – Возьми деньги, купи завтра керосин… – сонно сказала Софья, растягиваясь на кровати. От тепла ее разморило, весь сегодняшний день – суматошный, яркий, полный впечатлениями – мелькал перед глазами, как пятна волшебного фонаря, веки опускались сами собой.
   – Барышня! Софья Николавна, эй! А покушать? А раздеться?! Да что же это делается?! – всполошилась Марфа, вскакивая из-за стола, но Софья уже спала, растянувшись на кровати и блаженно улыбаясь во сне. Ночью ей приснилась комическая старуха Ростоцкая в парчовом платье королевы Гертруды и принц Гамлет со спокойными серыми глазами Владимира Черменского.
   Вскоре пошли спектакли и репетиции. Софья вместе с другими юными статистками в белом хитоне выходила на сцену в «Юлии Цезаре», сидела в толпе придворных в «Макбете» и изображала девушку из толпы в «Грозе». Труппа Гольденберга ставила главным образом пьесы Островского и Шекспира – сильно, впрочем, урезанного и подогнанного под вкусы мелкого купечества, составляющего главную часть публики. Вначале Софью приводило в ужас такое обращение с великим драматургом, которого она читала и перечитывала в Грешневке бесконечно и считала вторым после Пушкина гением. Но после она поняла, что иначе и нельзя было: мещанам и молодым купцам с их полуграмотными дамами было бы просто не под силу высидеть шестиактного «Гамлета», слушая малопонятный текст, и театр быстро бы остался пустым. Большим успехом пользовались водевили и дивертисменты – своего рода концерты, на которых актерами театра читались стихи и большие куски классических произведений, исполнялись романсы и русские песни. В одном из таких концертов сразу после Рождества Гольденберг собирался выпустить и Софью с небольшим романсом «Ветвь сирени», но буквально накануне вечера дебютантка заболела и осипла. Ее номер пришлось снять. Софью это не очень опечалило; в глубине души она была уверена, что театральные подмостки – не для нее, и довольствовалась маленькими выходами с подносом или письмом и беготней по сцене вместе с другими статистками. Да и какая из нее актриса, если она даже в настоящем театре ни разу не была и все содержание пьес знает по рассказам Анны и по книгам? Вот Маша Мерцалова…
   Мерцалова, по мнению Софьи, была актрисой настоящей, ничуть не меньше никогда не виденных ею московских прим Федотовой и Садовской, о которых много говорили в театре. Это ее мнение только усилилось после того, как Софья увидела Мерцалову в комической роли Липочки в «Свои люди – сочтемся». Изящная, прекрасная, как Медея, Мерцалова так искусно замазала свои великолепные брови белилами и охрой, так щедро налепила веснушек, так безжалостно прикрыла соломенным париком гладкий узел волос, что изменилась до неузнаваемости, превратившись в купеческую дочку, «танцам и по-французски год обучавшуюся» и мающуюся без благородного жениха. На сцене Мерцалова потешно семенила в безвкусном наряде, говорила с забавной замоскворецкой неграмотностью, вытирала нос кулаком и тут же обмахивалась кружевным платочком. Зрители покатывались со смеху и вызывали актрису без конца, галерка и партер орали в унисон: «Мерцалову! Мерцалову-у-у!!!», после спектакля ее завалили букетами, а от купеческого общества поднесли огромную брошь с гранатами. Гольденберговские премьерши зеленели от зависти; у Режан-Стремлиновой, по уверениям старухи Ростоцкой, со дня на день должна была разлиться желчь. Но Марью Мерцалову эти страсти внутри труппы, казалось, не трогали. И в театре, и дома она была ровна и спокойна; часто Софья слышала из своей комнаты, как актриса ходит вдоль стены, нараспев читая очередную роль, как спорит со Снежаевым, своим любовником, часто играющим с ней в паре, и как любой спор заканчивается громким смехом и звуками поцелуев. Тем удивительнее для Софьи было однажды ночью проснуться от явственных звуков рыданий за стеной. В изумлении она приподнялась на локте, долго вслушивалась в придушенные всхлипывания, чуть было не собралась постучать к соседям, но вовремя сообразила, что от этого может быть только хуже. Но наутро, на репетиции, Мерцалова опять была спокойна, весела и ровна, тонко язвила в адрес злопыхающей Режан-Стремлиновой, великолепно провела выученный накануне монолог Лидии из «Бешеных денег», и Софья почти уверилась в том, что ночные рыдания из-за стены ей приснились.
   В один из дней масленичной недели, когда театр был полон, давали «Грозу». Софья, которая должна была играть прислугу в доме Кабанихи, гримировалась в одной уборной с Мерцаловой. Та была неожиданно не в духе, то и дело, чертыхаясь сквозь зубы, роняла банки с белилами и сурьмой, букет оранжерейных роз, присланный поклонником, купцом Дементьевым, отправила обратно, сделала довольно резкий выговор костюмерше за измятое платье, а на осторожный вопрос Софьи, здорова ли она, неожиданно расплакалась.
   Испуганная Софья бросилась запирать дверь. Среди актрис было не принято искренне рыдать на людях, и она была уверена, что, успокоившись, Мерцалова сразу же пожалеет о своей несдержанности. Так и вышло: едва придя в себя, Мерцалова процедила: «Черт бы вас всех…», одним духом вытянула полграфина воды, забывшись, плеснула себе в лицо, застонала от бешенства, увидев в зеркале размазанную и потекшую маску грима, и, кинувшись к умывальнику, принялась яростно смывать белила.
   – О, черт, черт, проклятье… Выход через пять минут…
   – Марья Аполлоновна, что случилось? – осторожно спросила Софья. Мерцалова не ответила. Торопливо закончив умываться, она бросилась к зеркалу восстанавливать грим, за дверью уже стучали и звали: «Мадемуазель Грешнева, на выход! Марья Аполлоновна, вам через минуту!» Софья больше не могла ждать; накинув на голову платок и подхватив передник, она отперла дверь и выбежала в кулисы под стоны Гольденберга. А еще через несколько минут, отыграв свою крошечную роль и дождавшись смены декораций, она из кулис наблюдала за игрой Мерцаловой.
   Та, как всегда, была бесподобна. Если бы Софья не видела своими глазами истерику в уборной, то никогда бы не поверила, что эта то заливисто смеющаяся, то грустно думающая о чем-то Катерина недавно плакала навзрыд, зажимая ладонью рот. Единственным, что выдавало Мерцалову, была болезненная, до синевы под скулами бледность и лихорадочный блеск глаз. Когда же начался диалог Катерины с Варварой, Софья почувствовала неладное. Бледность Мерцаловой стала мертвенной; произнося слова роли, она то и дело запиналась, кусала губы, принуждая себя к улыбке, Софья видела выступившую на ее лбу испарину. Рядом уже изумленно перешептывались другие актеры. Улыбаясь из последних сил, Мерцалова довела до конца последнюю фразу, напевая, ушла под аплодисменты зала за кулисы – и упала на руки Бориса – Снежаева.
   – Боже мой! Воды! У нее обморок! – Снежаев, подхватив бесчувственную актрису на руки, понес ее в уборную. Следом побежала взволнованная толпа актеров и обслуги, возглавляемая громко причитающим Гольденбергом:
   – Вот так всегда! Вот так, бог ты мой, всегда!!! Посреди спектакля! Не закончив действия! Хлоп – и в обморок! Да что же вы со мной делаете, господа?!
   – Вы же видите, Аркадий Соломонович, она нездорова! – вышла из себя Софья. – Принесите лучше воды! Василий Львович, кладите сюда, на кушетку… Марья Аполлоновна! Марья Аполлоновна! Вы меня слышите? Надо распустить ей корсет… Позовите врача!
   Нагнувшись над лежащей Мерцаловой, Софья быстро принялась расстегивать пуговицы ее ворота. Из-за ее плеча растерянно наблюдал за происходящим Снежаев. Примчался Гольденберг с кувшином воды. Софья, которая и сама не очень хорошо представляла, как обходиться с упавшими в обморок, намочила платок, положила Мерцаловой на лоб. Кто-то сунул ей флакончик солей.
   – Марья Аполлоновна! Маша! Да что же с тобой?!! – воззвал Снежаев, и ресницы Мерцаловой вдруг дрогнули. Не открывая глаз, она сказала:
   – Все – вон. Соня Грешнева, останься, сделай милость, помоги с корсетом… Вася, и ты иди. Аркадий Соломонович, я сейчас выйду, не объявляйте публике ничего.
   – Через десять минут, Марья Аполлоновна…
   – Хорошо… Уйдите все, ради Христа.
   Через мгновение уборная опустела. Последним вышел обиженный и все порывающийся остаться Снежаев, и Софья с Мерцаловой остались одни.
   – Ох… – Мерцалова тяжело поднялась с кушетки, поднесла было руки к растрепавшимся волосам, но тут же опустила их и принялась расстегивать еще ниже ворот платья. – Соня, помоги со шнурками… Корсет надо растянуть.
   – Может, убрать его совсем? – предложила Софья, недоумевая, зачем Мерцаловой при ее античном телосложении понадобилась эта инквизиторская конструкция из пластин китового уса и крученых шелковых шнурков. Но Мерцалова резко взмахнула рукой; Софье показалось даже, что она испугана.
   – Нет!!! Оставь… Просто распусти немного; кажется, я со шнуровкой перестаралась… с непривычки. Вот так… Да… так… Уф-ф… Хорошо как! Ну вот, можно застегивать!
   – Марья Аполлоновна, на сцену, на сцену! Вы меня убиваете! – раздался из-за двери умоляющий голос антрепренера. Мерцалова схватила со стола графин, сделала несколько больших глотков из горлышка, поправила кое-как завязанные Софьей шнурки корсета и, набросив поверх них шаль, бросилась в распахнувшуюся перед ней дверь уборной. Через минуту до Софьи доносились звуки ее чудного, низкого голоса, читающего знаменитый монолог Катерины о любви и свободе.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация