А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Грешные сестры" (страница 16)

   – Катя! Грешнева! Постой…
   Она медленно, почти спокойно обернулась. За ее спиной стояла похожая на призрак в своей длинной белой рубашке Оля Маслова.
   – Чего тебе? – незаметно переведя дух, спросила Катерина. Из-за двери не было слышно ни дыхания, ни шороха. Ушел ли Васька? Или стоит в темноте, прижавшись к стене, и ждет ее? Только бы не вылез помогать… В голове запрыгали лихорадочные мысли: успеет ли она остановить Маслову до того, как та поднимет крик? Кинуться прямо сейчас, зажать ей рот, стиснуть горло… Катерина ни минуты не сомневалась в том, что сможет задушить свою соседку по рабочему столу, но что если из-за этого будет много шума?..
   – Глаза у тебя сейчас какие страшные, – словно прочитав ее мысли, шепотом сказала Маслова. Вглядевшись в ее лицо, неровно освещенное газовым рожком, Катерина заметила, что Оля совсем не испугана.
   – Не бойся, я не закричу, – словно угадав ее мысли, пообещала та. – Я за вами от самых спален шла, тыщу раз уже тревогу бы поднять смогла…
   – Зачем шла? – хрипло сказала Катерина. По чуть слышному дыханию из-за двери она поняла, что Васька здесь.
   – Интересно было, – искренне сказала Оля. – Я ведь знала, что ты к кавалеру в парке бегаешь, еще допрежь Сенчиной проследила. Не думай, не чтоб донести бежать… Просто страх как посмотреть хотелось… У меня ведь тоже в городе предмет есть, вот выпущусь из приюта, место найду – и обвенчаемся, приказчик он в москательной лавке… А ты ловко придумала госпожу начальницу обокрасть.
   – Если скажешь кому…
   – Не скажу. Другое дело, что и без меня догадаются. Утром-то шум подымется, а ни денег, ни тебя… Вы уж поскорее хоронитесь, бог вам в помощь. Ты его сильно любишь?
   – Люблю, – машинально сказала Катерина, почувствовав, что Маслова ждет именно такого ответа. И не ошиблась: по лицу Оли расплылась широкая улыбка.
   – Ну и слава богу… Слава богу… За любовь вас бог простит. А я, не бойся, молчать буду.
   Оля подошла ее обнять, Катерина сделала над собой усилие, чтоб не отстраниться, сухо сказала:
   – Спасибо. – И, подождав, пока Оля освободит ее, отколола с платья подарок княгини Лезвицкой: аметистовые колокольчики на серебряной ветке.
   – Возьми. Тебе понравились, я видела.
   – Ой, да зачем же… – пролепетала Маслова, непроизвольно сжимая ладонь с брошкой. – Ой, не надо, Катя, ведь я же ее носить не смогу, все знают, что твоя… что тебе…
   – Скажи – передарила тебе. Никто ничего не подумает. Прощай, спасибо тебе. – И Катерина, не оглядываясь, шагнула в темный дверной проем. Оля восхищенно вздохнула, провожая ее широко открытыми глазами, затем прижала к груди кулак с зажатой в нем брошью и на цыпочках побежала назад, в спальню.
   Дальнейшее Катерина помнила смутно. Словно во сне, перед ней промелькнули темная, пахнущая мышами лестница, грязная, вся заваленная инструментами и сломанной утварью каморка дворника, в которой стоял мощный перегарный дух, холодные черные сени, голубые, в человеческий рост сугробы у забора, сам забор, через который она лезла, цепляясь за обледенелые перекладины, подталкиваемая снизу Васькой, заснеженные улицы, по которым они бежали, схватившись за руки, задыхаясь от стылого, сухого воздуха, избегая света редких фонарей… Катерина даже не замечала того, что бежит по морозу в одном холщовом приютском платье, без накидки, без шали и что руки с ногами уже закостенели от холода.
   – Фу-у-у… Стой, дух хоть переведем, – остановился Васька в кривом, освещенном только луной переулке. Он прислонился к заиндевевшему, покосившемуся забору, закрыл глаза, несколько раз шумно выдохнул. Катерина молча, в упор смотрела на него. Когда Васька отдышался и открыл глаза, она коротко сказала:
   – Деньги давай.
   – Какие тебе деньги? – нахмурился он.
   – Мою половину. Как условились.
   – Постой… – Васька наморщил лоб. – Ты что ж это? Разве не вместе мы?..
   – Вместе, и что с того? Я тебя не знаю, ты меня не знаешь. Мало ли, о чем думаешь. – И Катерина твердо повторила: – Давай деньги.
   – Знаешь чего – не дам! – обозлился Васька. – Выдумала еще! Да у меня они во сто раз целее будут! Ты – девка, твое дело безголовое, с этакими деньжищами и обратиться не сумеешь, а я…
   Договорить он не успел: Катерина молча, как животное, бросилась на него, сбила с ног и с коротким рычанием вцепилась в горло. От неожиданности Васька не успел ни оттолкнуть ее, ни заслониться. Одним движением Катерина вырвала у него из-за пазухи смявшуюся пачку ассигнаций, наугад разделила ее пополам, одну половину швырнула Ваське, вторую сунула за передник и, не оглядываясь, зашагала по пустому переулку прочь. Васька, сидя на снегу, тяжело дыша и держась обеими руками за горло, молча смотрел ей вслед. Катерина уже свернула за угол, когда он, держась за забор, поднялся, не глядя сунул за пазуху деньги, поскреб затылок под шапкой и припустил по голубеющей на снегу цепочке следов.
   Он догнал Катерину уже на площади, под фонарем. Услышав его шаги, она обернулась. Сизыми от холода губами выговорила:
   – Тронешь – загрызу.
   – Да надо больно… бешеная. Куда пошла-то? Раздетая, синяя уж вся! Подумала, што ль, что обдурить тебя хочу?
   – Так это же правда, – без гнева сказала Катерина. Зеленые глаза, в темноте казавшиеся черными, смотрели на Ваську спокойно, прямо. Словно не их хозяйка минуту назад с оскаленными зубами склонилась над ним, давя на горло неожиданно сильными руками.
   – Ну, может, и правда… – без особого смущения пожал плечами Васька. – Да куда ты?! При тебе же твоя половина, так куда ты одна собралась? Мы с тобой же…
   – А ты мне не нужен, – сказала Катерина, отворачиваясь и продолжая путь по заваленной снегом улице. Длинная тень побежала рядом с ней, мелькая на сугробах. Где-то совсем рядом просвистели полозья саней, выругался извозчик, сонно брехнула из-за забора собака. И снова тишина.
   – То есть как это не нужен? – оторопело спросил Васька. Догнав Катерину, он снял свой рваный кожух, накинул его ей на плечи. Резким движением Катерина бросила кожух на снег, пошла дальше.
   – Да стой ты! Вот дура! Разобиделась! Ну вот тебе истинный крест, не буду больше! Кто ж знал, что ты лихая такая… – Васька взволнованно перекрестился на белеющую поодаль церквушку. – Идем уже, знаю я место одно тихое, согреешься… Да не скидавай одежу-то – ишь, гордая! Застудишь грудь, не до гордости станет! И деньги не занадобятся! Идем!
   Катерина шла не останавливаясь. Но, когда Васька снова накинул на ее плечи свой кожух, она больше не сбросила его. Васька вздохнул, ухмыльнулся каким-то своим мыслям и пошел позади Катерины по ее узким маленьким следам, которые тут же засыпал легкий, чуть заметный снег.

   Глава 7
   Анна. Неизбежное

   В марте Москва еще стояла заваленная снегом. Серебристые сугробы высились вдоль главных улиц, гладь Москвы-реки была мертвенно-белой, перерезанной лишь следами от полозьев саней, снег синел в палисадниках, облеплял ветви деревьев. И только удлинившиеся, ясные дни, чуть ощущаемое солнечное тепло в полдень, ставший немного громче и беспокойнее птичий гомон на деревьях напоминали о том, что близится весна.
   Утром на Антонину-заступницу, 15 марта, Анна Грешнева проснулась от звонких ударов капель о подоконник. Было уже довольно поздно, по полу скакали солнечные зайчики; хризантемы, принесенные вчера Петром, к радости Анны, не завяли и не почернели от холода и весело пушились в синей хрустальной вазе. Рядом с вазой, на столе, лежали бриллиантовые серьги и браслет – тоже вчерашний подарок; небрежно брошенное на стул платье блестело в солнечном свете алыми атласными изломами. На подоконнике лежали два распечатанных письма, и, сев на постели, Анна первым делом потянулась к ним.
   Оба письма были получены вчера, их принесли за несколько минут до отъезда Анны в театр. Первое было от Софьи – на десяти листах, местами сбрызнутое слезами. Сестра сообщала, что находится в Ярославле, принята в труппу тамошнего театра, и заверяла, что теперь никакого беспокойства быть не должно: она на должности, играет крошечные роли, Марфа берет заказы в белошвейной мастерской, и они прекрасно сами себя содержат. В конце прилагался адрес и многократные мольбы писать почаще. Едва дочитав и напрочь забыв о поездке в театр, Анна тут же кинулась к письменному прибору с намерением немедленно ответить сестре, но второе письмо, подхваченное сквозняком от взметнувшегося платья, взлетело со стола в воздух и опустилось на пол под ноги Анны. Распечатав, она страшно побледнела, сказала: «Господи милосердный…» – и неловко опустилась обратно в кресло. Это было не письмо: скорее, записка, наспех набросанная на серой, измятой почтовой бумаге: «Я жива и здорова, уехала из Москвы. Прости меня. Не ищи. Когда смогу, напишу сама. Катерина».
   Ахичевский, заехавший за любовницей получасом позднее, застал ее тихо плачущей в кресле, без прически, без наряда и без всякого расположения куда-либо ехать. Сначала он обеспокоился было, но, узнав о причине горя, рассердился, заявил, что письма – повод для радости, а не для глупейшей истерики, и довольно резким тоном приказал Анне собираться. Она не стала спорить, хотя никакого настроения для театра у нее не было. Но Петр в последнее время часто был недоволен ее поведением, и Анна понимала, что у него для этого имеются все основания. То, что произошло в ее семье: гибель брата, пожар в доме, исчезновение сначала Софьи, а потом и Катерины (Анна до сих пор вздрагивала, вспоминая рождественский скандал в Мартыновском приюте, прогремевший на всю Москву), – никак не настраивало ее на безмятежный лад. Все реже ей хотелось выезжать куда-либо с Петром, театр нагонял скуку, от ресторанной музыки начиналась мигрень, шумные сборища друзей Петра в доме, которые он так любил, доводили Анну до приступов черной тоски. В полном отчаянии она понимала, что делает все не так, что своим постоянным унынием раздражает Петра, обожавшего шумное веселье, многолюдное общество, цыган, оперетту, рестораны и балы. Анна же и прежде недолюбливала такое провождение времени, а сейчас ей было еще тяжелее. Но, понимая, что испытывать терпение любовника до бесконечности рискованно, она скрепя сердце надевала нарядные платья, украшения, которые Петр дарил ей, накидывала меха и ехала. А наутро просыпалась со страшной головной болью и понимала, что почти ничего не помнит из вчерашнего вечера, – при том, что пила очень мало или вовсе ничего. Тяжелые мысли о сестрах, о Грешневке, о том, как теперь пойдет их жизнь, не оставляли ее, и веселая музыка, возбужденные, радостные лица, танцы, в которых ее кружили случайные кавалеры, сливались в одну сияющую, слепящую и изрядно надоевшую полосу. Анна уже видела последствия своего поведения: Петр все чаще был резок с ней; замечая ее слезы или даже следы от них, начинал говорить колкости или вовсе уходил из дома. Впрочем, через несколько дней возвращался, просил прощения, уверял, что не тиран и не восточный владыка и все может понять, и дарил такие невероятные бриллианты, что Анна всерьез забеспокоилась: не собирается ли он уйти к другой. Глядя на себя в зеркало, она понимала, что, несмотря на все слезы и волнения, она по-прежнему хороша собой. Анне Грешневой шел двадцать третий год, седые волоски, изредка появляющиеся в ее темно-каштановых волосах, подвергались безжалостному вырыванию, но в зеленоватых, холодных глазах никогда не появлялось улыбки, и Анна знала: именно это старит более всего. Знала – и ничего не могла поделать.
   Скрипнула дверь, вбежала горничная.
   – Даша, что ты так носишься? – удивленно спросила Анна, поворачиваясь в кресле. – Пожар, что ли, начался?
   – Какое там, барыня! – всплеснула горничная руками. – Гости к вам!
   – В такой час? – поразилась Анна. – Кто?
   – Княжна Александра Лезвицкая.
   – Кто-о?!
   – Княжна Александра Лезвицкая! – растерянно повторила горничная. – Я уж их предупредила, что у вас и день неприемный, и не вставши еще после вчерашнего, а они говорят, что подождут сколько потребуется. Говорят, что очень важный разговор имеется.
   – Господи… Но мы даже не представлены… – пробормотала Анна, машинально протягивая руку за платьем. – Что же это… Может, насчет Кати? Да ведь уже два месяца прошло…
   – Не могу знать-с. – Горничная ловко выхватила платье из рук Анны. – Барыня, это ведь не годится, это вечернее, плечи голые, да еще вином, прости господи, пахнет…
   – Да-да, ты права, – очнулась Анна. – Неси барежевое. И умываться, да живее, ради бога!
   Горничная умчалась; Анна, торопливо взбивая руками волосы, кинулась к зеркалу.
   Через полчаса она, умытая, тщательно причесанная, одетая в серое, очень скромное барежевое платье без кружев и украшений, входила в собственную гостиную, дрожа от волнения. С княжной Лезвицкой Анна знакома, разумеется, не была, как не была знакома со всем высшим светом, где ее, по понятным причинам, не могли принимать, несмотря на титул. О княжне Анна знала лишь то, что она была дочерью княгини Натальи Романовны, двоюродной тетки Петра, которая покровительствовала тому самому приюту, откуда на Рождество сбежала Катерина. Она знала, что после этого побега и связанной с ним кражи Петр, протежировавший Катерине, имел очень неприятный разговор с теткой, но Анне он рассказывал об этой беседе со смехом, как о досадной нелепице, и поведение Катерины его скорее позабавило – если не восхитило. Как бы то ни было, после этой истории прошло более двух месяцев, и Анна не могла понять, что может быть нужно от нее княжне?
   Александра Лезвицкая оказалась именно такой, какой ее описывал Петр: «баварской килькой». Анна еще помнила, как смеялась, услышав это прозвание, но оно на удивление соответствовало действительности. Княжна была высокой, очень худой, с бесцветными, уложенными в гладкий узел волосами и такими же бесцветными, не то серыми, не то водянисто-голубыми глазами, довольно большими, но ничего не выражающими. Платье на ней было того же скромного серого цвета, как на Анне, но это был гладкий шелк, самая модная ткань сезона, а подобранные в тон браслеты с аметистами и желтоватые брюссельские кружева говорили о том, что вкус Лезвицкой довольно неплох. При появлении Анны она встала и ровным голосом спросила:
   – Графиня Грешнева, надо полагать?
   Анна, которую графиней не называли с институтских времен, автоматически кивнула и, призвав на помощь манеры, пригласила:
   – Садитесь, княжна.
   – Благодарю вас, я спешу, – сухо ответила Лезвицкая, стоя прямо перед Анной и прямо, почти бесцеремонно, разглядывая ее. Глядя в эти блеклые глаза, Анна подумала, что княжна выглядит старше ее, хотя, скорее всего, они ровесницы.
   – Что же вам угодно?
   – Я приехала говорить о Петре, – так же спокойно сказала Лезвицкая. Помолчав немного и пристально глядя в изумленное лицо Анны, она спросила: – Вам известно, что третьего дня состоялась наша помолвка?
   С этой минуты волнение полностью оставило Анну. Голова стала холодной и ясной, недавнюю сонливость словно сняло рукой, и улыбка, с которой она посмотрела на княжну, далась ей без всяких усилий. Не напрасно же она каждый день вот уже седьмой год ждала подобного известия, не напрасно готовилась к нему. Вот только сердце оказалось застигнутым врасплох и несколько раз сильно, болезненно сжалось. Анна незаметно вдохнула в себя как можно больше воздуха и, дождавшись, когда сердце отпустит, сказала:
   – Нет, мне об этом ничего не известно.
   – Так я и знала, – с досадливой гримасой сказала Лезвицкая. – Легкомыслие этого человека просто пределов не имеет. Верите ли, он уверял меня, что давно расстался с вами, что между вами ничего нет…
   – В таком случае, зачем же вы здесь? – холодно спросила Анна.
   – Затем, что это неправда, – отрезала княжна. – И я, и вся Москва знает, что он живет с вами постоянно, что бывает с вами в театрах и ресторанах, что… он содержит вас, ваших сестер, ваше загородное имение…
   – Имение осенью ушло за долги. – Анна в упор смотрела в прозрачные глаза Лезвицкой. – Брат мой умер, одна из сестер пропала без вести, другая… о Кате вы сами хорошо осведомлены.
   – Да, осведомлена, – язвительно подтвердила Лезвицкая. – Москва до сих пор полнится разговорами, у маменьки чуть не случился удар после той отвратительной кражи на Рождество. Надо полагать, что ваша воровка-сестрица…
   Анна взяла со скатерти тяжелую бронзовую жабу-чернильницу. Негромким, спокойным голосом предупредила:
   – Еще одно слово, княжна, о моей сестре – и я разобью вам голову. Не пошли бог ни вам, ни вашей маменьке пережить хоть половину того, что пришлось на долю Кати. И я не позволю вам оскорблять ее.
   Княжна вздрогнула, впервые с начала разговора слегка изменившись в лице. Несколько минут обе женщины молчали. Наконец Анна опустила чернильницу обратно на стол. Резко спросила:
   – Так что же вам угодно от меня? Будьте коротки, княжна, и без церемоний.
   – Что ж, если без церемоний… – Лезвицкая слегка откинула голову, в ее взгляде снова мелькнула презрительная насмешливость. Коротким движением она положила на стол рядом с бронзовой жабой свой ридикюль.
   – Здесь десять тысяч, графиня. Они ваши. Но вы должны пообещать мне, что более никогда не увидитесь с Петром.
   Анна долго, пристально смотрела на шелковую сумочку. Затем перевела взгляд на ожидающую ее ответа княжну. Сердце болело как никогда, трудно было дышать, и собственное спокойствие приводило Анну почти в восторг. Никогда прежде она не думала, что сможет так держаться. Но она не могла видеть зеленоватой бледности, залившей ее лицо, и вздрогнула от почти участливого вопроса Лезвицкой:
   – Вам дурно, графиня? Присядьте…
   – Нет… ничуть. Видимо, вчерашний выбор вина был не очень удачным. – Анна незаметно перевела дух. Глядя на княжну, негромко, без издевки спросила:
   – Стало быть, вы настолько не уверены в себе?
   – Я не могу быть в себе уверена, – бесстрастно сообщила та. – Я каждый день подхожу к зеркалу и вижу там себя. А сейчас я вижу вас. Я убеждена, что даже после женитьбы мой муж будет появляться в этом доме. Да, наш брак состоится по расчету, любить меня Петр не может, но, в конце концов… В конце концов, ничего странного или смешного в этом нет. Но если ваша связь сохранится, обо мне в Москве просто будут рассказывать анекдоты. – Чуть заметно вздохнув, она разгладила край кружева у шеи, некоторое время молчала, глядя через плечо Анны в синеющее окно. Молчала и Анна.
   – Право, не понимаю, почему Петр за столько лет не сделал вам предложения, – медленно, словно размышляя, сказала Лезвицкая. – Ведь вы, несмотря ни на что, одного с ним круга, у вас есть имя, это совсем не то, что жениться на хористках или собственных горничных. Конечно, это несколько фраппировало бы общество, вас навряд ли приняли бы в свете, но…
   – Этих «но» слишком много, княжна. – Анна вдруг почувствовала, что силы оставляют ее. Мучительно заболела голова, и она украдкой оперлась рукой о край стола. – Вы и я знаем Петра, он не тот человек, который смог бы из-за женщины… – Она пожала плечами. – Видите, ведь даже сейчас он предоставил принять окончательное решение нам с вами… Впрочем, оставим этот разговор, он бессмыслен. Я… принимаю ваше предложение. И сделаю все, что в моих силах, чтобы Петр больше не появлялся здесь. В противном случае деньги будут вам возвращены.
   – Мне бы очень не хотелось этого противного случая, – ровно заметила Лезвицкая.
   – Мне также. – Анна наконец сумела улыбнуться: прямо в лицо княжне, широко и почти нагло. – Я, как вы, вероятно, наслышаны, испытываю постоянную нужду в деньгах.
   – Вы, однако, совсем испорчены. – Княжна повернулась, чтобы уйти. – А ведь на какой-то миг мне показалось…
   – О да, вам показалось, – заверила Анна, светски провожая гостью до дверей гостиной. – Та жизнь, которую я вела, не склоняет к нравственности поступков. Впрочем, теперь вы можете спокойно обо мне забыть. Надеюсь, больше мы не увидимся. Оревуар, княжна.
   Лезвицкая обернулась, взглянув на Анну в упор. Казалось, княжна хочет сказать что-то еще, но, помедлив, она опустила глаза, сухо сказала: «Прощайте» – и вышла. Черный шелковый ридикюль остался лежать на скатерти. Анна села за стол, открыла сумочку, вытащила и пересчитала деньги. Затем, не убирая их, приподняла край скатерти, достала несколько листов веленевой бумаги, придвинула к себе чернильницу. С минуту думала, глядя в окно и покусывая перо. Чернильные пятна испачкали ей щеку; не заметив этого, Анна прерывисто вздохнула, склонила голову и принялась быстро, небрежно писать. Она хорошо знала Петра. Знала его нелюбовь к долгим серьезным разговорам, к сценам и слезам, ко всему тому, что казалось ему безмерно скучным и отравляющим жизнь. И знала, что он будет благодарен своей любовнице за то, что она избавит его от последнего разговора. О чем им было говорить теперь?..
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация