А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Грешные сестры" (страница 10)

   Но вот остались позади приречные улицы, площадь, притихший к вечеру конный рынок, длинная, вся утопающая в сирени и молодой зелени Базарная, впереди замаячил огромный черный дом за высоким забором, а у Владимира все еще не было в голове ни одной здравой мысли.
   – Приехали, Владимир Дмитрич, – сказал знакомый старик-извозчик, опасливо натягивая поводья. – Обождать вас? Я туточки, за углом постоять могу.
   – Не надо, – отрывисто сказал Владимир, предчувствуя, что уехать из дома Мартемьянова ему придется не скоро. Подождав, пока извозчичья пролетка скроется за углом, он подошел к калитке, едва заметной в плотном заборе из нетесаных кольев, и несколько раз с силой ударил в нее кулаком. Тут же за забором басисто залились сразу несколько собак, и за этим многоголосым брехом Владимир не мог различить ни шагов, ни человеческого голоса. Ждать ему пришлось довольно долго, даже собаки устали лаять и одна за другой умолкли, а калитка все не открывалась. Владимиру уже надоело стоять без дела, и он всерьез подумывал о том, как бы взобраться на неприступный забор, когда неожиданно тусклый, без интонаций, голос спросил из-за калитки:
   – Чего надобно?
   – Мартемьянова Федора Пантелеевича, – хрипло ответил Владимир.
   – На что тебе?
   – Дело важное.
   Тяжело загремели щеколды и замки. Массивная калитка отворилась бесшумно, без скрипа. Владимир шагнул внутрь. В сгустившихся весенних сумерках он не мог разглядеть лица открывшего ему – видна была только борода до глаз и низко надвинутый на брови картуз. Несколько лежащих у завалинки собак лениво приподнялись и посмотрели ему вслед, рыжий огромный кобель нехотя брехнул, отвернулся и улегся снова.
   Сначала Владимир с молчащим провожатым долго шли по коридорам, сеням и галереям большого дома – темным, запутанным и, казалось, бесконечным. Владимир, сначала пытавшийся запоминать дорогу на тот случай, если придется бежать, вскоре понял, что это бессмысленно, и начал следить за тем, чтобы не подвернуть в темноте ногу. Наконец открылась небольшая дверь во втором этаже, из-за нее блеснул желтый свет, на миг заслоненный спиной шагнувшего в сторону провожатого, – и Владимир, войдя, увидел Мартемьянова.
   Первый купец города в полном одиночестве сидел за длинным некрашеным столом. Перед ним лежал разломленный пополам калач, старые счеты с побелевшими костяшками, какие-то бумаги, и стоял стакан дымящегося, дегтярно-черного чаю. Увидев входящих, Мартемьянов, казалось, не удивился. Мельком скользнув взглядом по Владимиру, он уставился черными, ничего не выражающими глазами на мужика в картузе.
   – Вот, Федор Пантелеич, к тебе человек просится, – тем же бесцветным голосом доложил тот.
   – Просится? – переспросил Мартемьянов, отодвигая счеты и стакан с чаем. – А чего же от меня, грешного, надобно?
   В его низком голосе явственно сквозила усмешка. Владимир перевел дух. Как можно спокойнее поклонился, – вежливо, но не в пояс, – сказал:
   – Добрый вечер, Федор Пантелеевич. Мне сказали, что у вас в конюшне поймали моего человека.
   Черные глаза Мартемьянова сощурились. Он пристально, в упор уставился на Владимира. Чуть погодя недоверчиво рассмеялся:
   – Постой-постой, мил-человек… Да ты не актер ли? В тиятре я тебя разве не видал?
   – Если бывали, значит, видели. Владимир Дмитриевич Черменский, честь имею.
   – Офицерского звания, что ли? – еще более недоверчиво спросил Мартемьянов. Владимир подумал, что терять ему нечего, и ответил:
   – Точно так.
   Мартемьянов уважительно покачал головой. А затем неожиданно рассмеялся, открыв белые, ровные, близко сидящие один к другому зубы.
   – Так это, стало быть, твой цыган был?! А мы-то думаем, откуда такое чудо бешеное взялось…
   – Он жив? – неожиданно хриплым голосом спросил Владимир. Внутри, под самым сердцем, что-то холодное сжалось в ожидании ответа.
   – Чего ему сделается… – равнодушно махнул рукой Мартемьянов. – Молодцы мои, правда, потрепали его малость, да ведь и он их… Послушай, скажи на милость, откеля он так насобачился людей разбрасывать? Ведь всемером к нему подобраться не могли, час головами об забор летали, пока Степка не примерился его издаля оглоблей уважить. Тогда только и улегся… И где он, разбойничья рожа, нахватался-то такого? Мы спрашивали – молчит…
   – Это я его выучил, – неожиданно для самого себя соврал Владимир. – Китайская борьба называется. Если бы не оглобля, вы бы с ним и вдесятером не совладали.
   – Ух ты… – с уважением сказал Мартемьянов. – А ты откуда знаешь?
   – В добровольческих войсках на Кавказе выучился.
   – Стало быть, военный… Что ж тебя в тиятр занесло?
   – Значит, судьба такая. – Владимир, ужасаясь про себя собственной наглости, нахмурился. – Федор Пантелеевич, час поздний. У вас время дорого, и я тоже сорвался со спектакля. Скажите, что вы хотите за моего человека? Денег? Меня самого в залог? Чего-нибудь другого?
   Минуту-другую Мартемьянов молчал, внимательно разглядывая Владимира и, казалось размышляя, не лишился ли тот рассудка. Владимир прекрасно понимал, как опасна выбранная им манера поведения: ведь и Северьян, и он сам были сейчас в полной власти этого купца с самой темной репутацией, и Владимир мог бы поклясться, что Мартемьянов не будет обращаться в полицейский участок, а произведет суд над конокрадом самостоятельно. И так было невероятным чудом, что Северьян до сих пор жив.
   – А что, денег много у тебя? – вдруг задумчиво спросил Мартемьянов.
   – Денег нет, – честно ответил Владимир. – Назовите, сколько нужно, и я постараюсь достать.
   – Достанешь ты, как же… – откровенно зевнул купец. – Не знаю уж, что ты там за офицер, только по всему видать – такой же беспашпортный, как и жулик твой. И чего мне с вами делать? В разум не возьму…
   Владимир молчал: все равно говорить было больше нечего. Мартемьянов, поглядывая на него, не спеша глотнул чаю, отодвинул бумаги, посмотрел зачем-то на счеты, подумал с минуту, сдвинув взъерошенные брови, – и вдруг крикнул:
   – Эй, Ванька! Приведите вора давешнего!
   «Приведите», – мельком отметил Владимир, чувствуя, как взбежали по спине горячие радостные мурашки. Значит, чертов сын, не только жив, но и на ногах держится… Прошло довольно много времени, Мартемьянов молча пил чай, Владимир все так же стоял у дверей, чувствуя, как от напряженного ожидания бухает, словно забивая невидимые сваи, сердце. Наконец послышался грохот приближающихся шагов из сеней. Дверь, стукнув, распахнулась, и двое мужиков, пыхтя, втащили связанного Северьяна.
   Даже при тусклом свете керосиновой лампы было заметно, как сильно он избит. Все лицо было в темных пятнах и полосах засохшей крови, рубаха порвана в лоскутья, губы разбиты, но оба глаза были на месте, – что в первую очередь отметил Владимир. Правда, глаза эти были сплошными сизо-черными синяками, но блестели из-под вздувшихся век знакомым диковатым и по-прежнему непокорным блеском.
   – Вот он, красавец, – спокойно сказал Мартемьянов, кивая на приведенного. – Твой, что ли, узнаешь?
   – Узнать, конечно, трудно, – в тон ему ответил Владимир. – Но все-таки мой. Что хочешь за него, Федор Пантелеевич?
   Северьян исподлобья посмотрел на Владимира. Опустил голову. Мартемьянов, наблюдая за обоими, усмехнулся:
   – В участок я своих воров не сдаю (он так и сказал – «своих»), возиться неохота. У меня расправа коротка: мешок на голову – и в Волгу. Этот живой, потому что дрался лихо, люблю таких. Так, говоришь, ты его этим китайским выкрутасам научил?
   – Я, – бестрепетно повторил Владимир. Северьян снова искоса взглянул на него, ничего не сказал. Мартемьянов усмехнулся:
   – Моих молодцов тому же выучишь – и в расчете с тобой.
   – По рукам, – хрипло сказал Владимир. До последней минуты он боялся, что купец шутит или издевается. И поверил в удачу лишь тогда, когда по знаку Мартемьянова хмурый приказчик разрезал веревку, стягивающую запястья Северьяна. Глядя на побелевшее лицо последнего, Владимир понял, что Северьян сейчас упадет, и поспешно подошел ближе, чтобы поддержать его, но тот все же устоял на ногах и лишь, закрыв глаза, прислонился к стене. Мартемьянов встал из-за стола и подошел ближе.
   – М-да… Отделали его, конечно, знатно, – озабоченно сказал он, за волосы подняв голову Северьяну и заглянув ему в лицо. Северьян не огрызнулся, как боялся Владимир, и лишь стиснул зубы. – Ну, зубья почти все на месте, кости тоже… Вот что, идите-ка вы в баню, топлена. Чуть попозжей я вам бабку пришлю, посмотрит его. И запомни, Владимир Дмитрич, – у нас с тобой уговорено. Слово я свое сдержу, но уж и ты свое держи. Ежели обманешь – у черта за пазухой найду. Не веришь – в городе про меня поспрошай, расскажут люди добрые.
   – Верю. – Владимир взял за плечи Северьяна и повлек его в сени. Впереди пошел уже знакомый приказчик. В дверях Владимир обернулся и заметил, что Мартемьянов стоит у стола и, сощурив глаза, смотрит им вслед. Но что выражал его взгляд, Владимир понять не успел: тяжелая дверь захлопнулась.
   В бане – легкий мятный пар, влажные и горячие бревна стен, дубовые веники, раскаленные камни в печи. Владимир сбросил Северьяна на полок у стены, увидел у каменки ковш с квасом, щедро плеснул на горячие камни, – и всю баню заволокло белой душистой завесой. Когда пар немного рассеялся, Владимир увидел, что Северьян лежит на спине запрокинув голову, с зажмуренными глазами и часто, хрипло дышит.
   – Что, худо совсем? – обеспокоенно спросил Владимир, садясь рядом. – Позвать кого?
   – Не… Ништо… Не впервой. – Северьян, не открывая глаз, облизал обметанные кровью губы. – Простите меня, Владимир Дмитрич…
   – Да шел бы ты… – с досадой выругался Владимир. – Ну за каким чертом ты сюда полез? Не знал будто, что этот Мартемьянов за человек…
   – Знал, чего ж не знать… А вы чагравого его видели? Двухлетку, с полосой на спине? Я таких коняшек и у цыган не наблюдал, и у черкесов… Я его в астраханские степи бы угнал, татарам бы продал за такие деньги, что и ваш папаша не нюхал…
   – Да зачем они тебе, дурак?!
   – Я бы вам отдал… Женились бы на этой вашей Марье Аполлоновне. Сколько же женщине мучиться?
   – Да с чего ты взял, что я жениться хочу? – рявкнул совершенно сбитый с толку Владимир. Северьян усмехнулся, не поднимая век.
   – А сколь же вы еще так вот собираетесь? Не век же с босяками валандаться, когда-нибудь и успокоиться пора.
   – Вот, я вижу, ты чуть и не успокоился… со святыми, – проворчал Владимир, вставая и снимая со стены веник. – Ладно, горе луковое, лежи и молчи. Мне тебя поскорей на ноги ставить надо, не одному же молодцов этих учить.
   – Плюньте на них, Владимир Дмитрич, – зло сказал Северьян, вдруг открывая глаза. – Вот забожусь вам на чем пожелаете: как только я на ноги встану – убежим. В степи убежим, в Крым, в Бессарабию, и хвостов понюхать не успеют!
   – Встанешь ты не скоро. Да и я слово дал. Лежи пока… а дальше видно будет. Да глаза-то закрой, капли полетят!
   Северьян послушался, умолк – и через минуту уже блаженно стонал под ударами теплого и мягкого березового веника. А вскоре дверь парной распахнулась, и в баню вошла, мелко семеня, скрюченная, горбатая старушонка в драной кацавейке и низко надвинутом цветном платке.
   – Етот, что ли, болезной? – неожиданно молодым, звонким голосом спросила она и, нагнувшись над Северьяном, убежденно сказала:
   – Крепкой молодец. Скоро на ноги встанет.
   Бабка не ошиблась: Северьян поднялся быстро. Около недели он пролежал в крошечной горнице верхнего этажа и почти все это время спал беспробудно, как раненое животное, леча сном ссадины, ушибы и отбитые внутренности. Просыпался он, только чтобы поесть и дать бабке сделать перевязки, а Владимиру – доставить себя по нужде до ведра. По ночам его мучили боли, он стонал сквозь зубы, но не жаловался и даже шипел на Владимира, подходившего к нему с ковшом воды:
   – Да ляжьте уже, Владимир Дмитрич, житья от вас нету… Сон привиделся, только и всего…
   – Сон… Пить хочешь?
   – А давайте, коли все едино встали… – Он жадно, одним духом вытягивал содержимое ковша и молча падал на постель.
   Через неделю Северьян, шатаясь, спустился по наружной галерее во внутренний двор дома Мартемьянова. Уже наступило лето, сирень отцвела, и вместо нее вдоль забора буйствовал махрово-розовым цветом шиповник; теплое вечернее солнце, садясь за Волгу, едва пробивалось сквозь вырезные листья росшего прямо у дома старого дуба. На вытоптанной траве скакали Владимир и один из приказчиков Мартемьянова – здоровый рыжий парень в белой рубахе, трещавшей на широких плечах. Еще десяток мужиков сидели на траве, наблюдая за схваткой. Несколько минут Северьян следил за происходящим, сидя на крыльце и вертя в губах соломинку; затем решительно выплюнул ее, пружинисто вскочил и босиком пошел через двор.
   – Жалеете вы их, Владимир Дмитрич, – весело сказал он. – А ну, родимый, иди ко мне.
   Владимир не успел вмешаться: он-то хорошо знал, что означает это притворно спокойное выражение Северьяновой физиономии и этот понизившийся голос. Но рыжий Степка уже радостно обернулся к Северьяну и с презрением фыркнул:
   – А-а, недобитый… Ну, давай!
   Степка за неделю уже успел кое-чему научиться, Владимир это знал. Но до Северьяна ему было как до небес, и зрители, ожидавшие интересного зрелища, не успели даже понять, что произошло: Степка мгновенно оказался лежащим вниз разбитым в кровь лицом, а Северьян с самой невозмутимой рожей восседал у него на спине:
   – Ну, зеленые ноги, кто следушший?
   К удивлению Владимира, желающие нашлись – и через минуту точно так же были разбросаны по двору, а Северьян при этом даже не вспотел. Двор наполнился сдавленными ругательствами и жалобами: «Чуть ногу, цыган проклятый, не оторвал…», «Мало мы тебя таскали…».
   – Кому мало, просим еще! – откровенно издевался Северьян, стоя посреди двора на широко расставленных ногах и поглядывая на поверженных. И развернулся всем телом, услышав раздавшийся со стороны дома тяжелый голос.
   – А меня тоже уложить смогешь?
   Владимир повернулся и увидел Мартемьянова. Видимо, он недавно вернулся из магазина и был еще в поддевке и сапогах, до голенищ покрытых пылью. Северьян смерил взглядом его массивную кряжистую фигуру и с явным сожалением сказал:
   – Вас не стану. Мы тоже соображение имеем.
   Мартемьянов хмыкнул, но ничего не сказал и, взглянув на Владимира, сделал чуть заметное движение головой: идем, мол.
   В верхней горнице Мартемьянов сбросил поддевку и с явным облегчением потянулся. Жестом предложил Владимиру садиться, и тот опустился на одну из тяжелых табуреток у стола.
   – Чаю хочешь? Или водки? – сквозь зевок поинтересовался хозяин.
   – Спасибо, – коротко отказался Владимир, не сводя глаз с Мартемьянова. До сих пор тот ни разу не изъявил желания поговорить с ним, и Владимир чувствовал, что это неспроста. Мартемьянов стянул сапоги, с наслаждением пошевелил освобожденными пальцами, прошелся босиком по горнице. Спросил, будто ни к кому не обращаясь:
   – Тиятр ваш уехал, знаешь? Будто в Калугу.
   Владимир кивнул.
   – За ним следом подаваться будете?
   Владимир пожал плечами.
   – Если отпустишь, Федор Пантелеевич.
   – Не отпущу, – серьезно сказал купец, останавливаясь прямо перед Владимиром и в упор посмотрев своими черными, без блеска, глазами из-под тяжелых век. – Сам видишь, молодцам моим до твоего вора далеко еще.
   – Этому надо довольно долго учиться, – сдержанно возразил Владимир. – Неделя – очень небольшой срок.
   – Тебе лучше знать. Только у нас с тобой уговор был – пока не выучатся. Помнишь?
   – Помню.
   – А раз помнишь, то и не знаю я, что делать с вами, – озабоченно сказал Мартемьянов, вновь принимаясь ходить по горнице. – Время-то идет, ехать мне надо. К Макарию. Я так думаю, Владимир Дмитрич, что я вас с собой заберу. И тебя, и Северьяна твоего. Вы мне в пути и охрана хорошая будете, и медведят моих доучите с божьей помощью. Ну, согласен, что ли? А на обратном пути в Калугу проедемся, у меня фабрика там, я тебя в твой тиятр и возверну.
   – Я тебе, Федор Пантелеевич, слово давал, – сказал Владимир, вставая. – Стало быть, можешь и согласия не спрашивать. Поедем.
   И, не дожидаясь, что ответит Мартемьянов, быстро вышел из горницы.
   На другое утро еще до рассвета длинный обоз из двадцати телег пополз по серым в предрассветных сумерках улицам Костромы к большаку. Заспанные возчики дремали на мешках, клонясь шапками к коленям, тихо всхрапывали лошади, приминая копытами влажную от росы дорожную пыль. Позади обоза бежал небольшой табун лошадей. Северьян спал на возе с солью, закрыв лицо шапкой. Владимир рядом ехал верхом и не моргая смотрел на широкую спину Мартемьянова, едущего чуть впереди на высоком и сильном чагравом жеребце – том самом, на которого польстился, на свою голову, Северьян. Багровый край встающего из-за утесов Волги солнца играл на крупах лошадей и задках телег. Впереди уже была видна большая дорога к Макарьевскому монастырю.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10] 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация