А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Самая коварная богиня, или Все оттенки красного" (страница 3)

   Как-то само собой получилось, что творческие идеи местного живописца Василия проникли и в Листова, в каждую его клеточку, заполнили его до самых краев. Эдуард Олегович невольно стал считать эти идеи своими. Конечно, все это придумал он! Необычную манеру письма, чудесную технику разглаживания красок, так, что картины становились почти невесомыми. Василий делал это из экономии, ведь денег на краски жена ему не давала, Листов же мигом ухватил суть и теперь то же самое проделывал намеренно. Он даже не думал, что всего лишь стал копиистом, оригиналы лежат в объемной папке, с содержанием которой он то и дело сверялся.
   И, черт возьми, у него получалось! Так же схватил он и редкую цветовую гамму, всевозможные оттенки красного. Словно из пламени на свет рождались настоящие шедевры! Эдуард Листов ликовал. Теперь можно возвращаться в Москву, предстать перед критиками, перед сомневающимися. Что, съели? Думали, кончился Листов? Ан нет! Все только начинается!
   Возвращаться? Ну да, возвращаться! В столицу, туда, где куется слава, к людям, чье мнение решает все. Ведь не всю свою жизнь, вернее, то, что ему осталось, гениальный художник Эдуард Олегович Листов собирается просидеть в этой дыре? Тем более что погода давно испортилась, теперь это уже настоящая осень. А осень для провинции – далеко не лучшее время. Дороги развозит, великолепные образчики провинциальной природы превращаются в отжившие свой век декорации. Скука, серость. А зимой и вовсе ни на миг не проходящая, занудливая тоска.
   – Аля, я скоро уезжаю.
   – Что ж… Оно понятно: у нас не столица.
   – Я не могу тебя взять с собой, ты должна это понимать.
   – Понимаю, что ж. Домработница, значит, не требуется.
   – Я не такой богатый человек, как ты думаешь.
   – А у меня ведь в Москве сестра родная живет. Замуж вышла за москвича, да пришлось развестись. Не заладилось у них. Но жить есть где. Могу быть к вам поближе, коли вы захотите. Годок-другой у сестры поживу.
   Быстрый взгляд из-под длинных ресниц. Проверяет его, значит.
   Эдуард Олегович представил, как возвращается в столицу с провинциальной любовницей. Засмеют! У Листова отвратительный вкус! Нашел себе деревенскую девку! А что скажет жена?!
   – Так что, гражданин художник? Нанимаете меня?
   – Аля!
   – Да пошутила я. Не пойду я ни к кому в домработницы и в Москву не поеду. Любила я тебя, Эдик. Хоть и простая я баба, не столичная штучка какая-нибудь, но ты, дорогой мой, не обессудь. Как могла, так и любила.
   Он отвел глаза.
   – Аля, я денег тебе оставлю.
   – Что ж. За это спасибо. А Василий как же?
   – А что Василий?
   – Вы же для него все эти полтора месяца, будто солнце были. Согрелся он.
   – Я ничего не могу для него сделать, пойми. Ты поговори с ним. Потом, когда я уеду. Он, если захочет, может приехать в Москву, показать свои рисунки. Я поговорю с кем надо.
   – Да никуда он не поедет! Вы что ж, Василия не знаете? Али его Наталью? Уезжайте уже. Растревожили только и меня, и его, – сердито сказала Алевтина.
   – Я оставлю на всякий случай свой московский адрес. Если что…
   – Жена-то тебя не бросит, коли я письмецо напишу? – усмехнулась Алевтина ярким ртом, похожим на переспевшую вишню.
   – У меня очень умная и понимающая жена.
   – Образованная небось?
   – Да. Образованная.
   – Все у вас, образованных, не как у людей, – с досадой сказала она. – Ни любить не смеете всласть, ни ревности волю дать. Все прощаете друг друга, да вашим прощением, словно щами пустыми, досыта не наешься, оттого и взгляд голодный всю жизнь да тоскливый. Вот как у тебя, Эдик. Пожалела я тебя, но ты моей жалости не понял. Эх! Да не буду я вам жизнь портить, не беспокойтесь!
   – Вот и умница, – пробормотал Листов.
   Она молча стала собираться. Все было по взаимному согласию, он ей никаких обещаний не давал. Она умница, все понимает. Расставание будет безболезненным. И это хорошо. Ему еще предстоит борьба с критиками, которые далеко не сразу примут все то новое, что он везет в Москву.
   …Картина почти закончена. После недели затяжных дождей вновь установилась хорошая погода. Должно быть, ненадолго, скоро ливни зарядят снова, и теплых, солнечных дней больше не жди.
   Он пришел к Веронике попрощаться. К большому удивлению Эдуарда Олеговича, он ее застал в доме одну. Ни мамы, ни жениха не было.
   – Андрей в смену, мама тоже на работе, – пояснила Вероника. – А у меня сегодня уже уроков нет. Может, в лес пойдем? Погода хорошая. Погуляем.
   – Да. Можно пойти в лес. Я почти закончил картину. Вам нравится, Вероника?
   – Немного странно. Не похоже на те портреты, которые я видела до сих пор. Но я не берусь судить…
   – Вот и хорошо. Я выставлю ваш портрет в столице, в Манеже.
   – В самом Манеже?! – Она взялась руками за вспыхнувшие щеки. – Ох, какой же вы… Знаменитый.
   Листов невольно смутился. Все-таки задурил он девушке голову. А у нее скоро свадьба. По дороге на лесную опушку Вероника как-то невесело рассказывала о приготовлениях к свадьбе. Уж и заявление в загс подали, и список гостей составили. Времена трудные, но ничего. Мама всю жизнь ей на свадьбу копила, да и родители Андрея помогут.
   – Эдуард Олегович, а вы не задержитесь до нашей свадьбы?
   – Еще на месяц?! Нет, не могу, извините, Вероника. Я и так здесь долго живу. У меня в Москве дела. Извините, – повторил он.
   – Я все понимаю, вам надо в столицу. Здесь у нас скучно, а скоро и вовсе будет неприглядно. Но мы ничего, привыкли. А вот вы вряд ли привыкнете.
   – Я вас ничем не обидел? – испугался он.
   – Нет, что вы. Все было просто замечательно!
   – Но у вас лицо грустное. Почему?
   – Скажите, Эдуард Олегович, ведь вы любите меня?
   Он чуть не споткнулся. Какая она прямая и слишком уж откровенная! Или все провинциалы такие? А как же любовный флирт, древняя как мир игра, полувзгляды, полунамеки? Спросила в лоб: любишь или нет? И что на это ответить? Листов смешался.
   – Почему вы молчите? – Вероника остановилась и посмотрела на него в упор.
   – Откуда вы знаете, что люблю? – Он не сказал ни да, ни нет. Пусть сама решает.
   – Чтобы написать такой портрет, надо любить. Ведь так?
   Да она, оказывается, все поняла! Не поняла только, что любовь бывает и такая: на одну картину. Или не знает этого? Ну что теперь делать? Что?! Разбить ей сердце? А хватит ли сил? Листов заколебался.
   – Да, я люблю вас, Вероника. Но я не могу вполне объяснить своих чувств, не могу сказать правду…
   – Правду о том, что вы не можете жениться на мне? Да я ничего и не прошу. И никогда не попрошу. Не бойтесь, что я могу чего-то попросить. Я даю вам самое честное, пречестное слово.
   – Вероника…
   – Поцелуйте меня.
   Он не мог ей отказать. Она, кажется, давно на это решилась. Он уезжает, а она остается. Больше они не увидятся никогда. Вряд ли в ее жизни будут еще такие яркие события: приезд столичного художника, который напишет необычный портрет, призрак славы, появившийся на горизонте и внезапно исчезнувший. Она, возможно, так и не узнает, какой фурор произвел ее портрет, не узнает, как она на короткое время стала музой всей столичной богемы. И она хочет урвать хоть маленький кусочек этой славы. Чтобы говорить своим детям, а потом и внукам: «Когда-то меня любил гений, который написал мой портрет. Об этом даже есть в энциклопедии».
   – Я тоже вас люблю. Что же вы остановились?
   – Зачем ты это делаешь, Вероника?
   – Я хочу помнить… Всегда, всю жизнь… Если вы меня не полюбите по-настоящему, я буду потом жалеть. Я хочу, чтобы вы у меня были первым, понимаете?
   Как он ругал себя потом, что не устоял! Потому что все случившееся было для него позором. Он выпил до дна свою Веронику и оставил ее совершенно обессиленной и пустой. Ведь он ее уже не любил. Все его мысли были далеко отсюда, в столице, где его ждала слава. Эдуард Листов запрещал себе думать об этом дне, навсегда вычеркнув его из своей долгой, богатой событиями жизни. Надо отдать должное и Веронике: она сдержала слово и никогда ему об этом не напоминала. Он долго не знал, как сложилась ее судьба, простил ли ее Андрей, вышла ли она замуж.
   Домой они возвращались молча. Листов понял, что должен уехать как можно скорее. Не просто уехать, а убежать. Никогда больше он не сможет посмотреть в глаза своей музе.
   – До свидания, Эдуард Олегович, – холодно сказала она, остановившись у калитки. – А лучше сказать, прощайте.
   – Про… – хлопнула дверь.
   «Я негодяй», – подумал Листов и, перекинув через плечо белоснежное кашне, насвистывая, пошел вниз по улице. Он знал, что угрызения совести покинут его, едва тронется поезд.
   Отъезд
   – Грибочки-то, грибочки не забудьте, Эдуард Олегович! Хоть и недолгая, а все ж память! – суетилась Алевтина, засовывая ему в сумку банку с маринованными белыми грибами. – Жене кланяйтесь, пусть она не сердится на нас. За то, что гостинцы скромные. Угождали как могли.
   Ох уж эта Алевтина! Он мечтал, чтобы скорее закончилась посадка и проводник попросил провожающих выйти из вагона. А ведь говорил ей:
   – Может, не надо тебе, Аля, на вокзал со мной ходить?
   – Да весь город и так знает! – отмахнулась она. – Не беспокойтесь, мы в столицу не ездим, а коли доводится, то больше по магазинам, не по музеям. Никто не узнает, что вас любовница на вокзал провожала. А меня удовольствия не лишайте, Эдуард Олегович!
   – Опять ты по отчеству! И на «вы»!
   – Так ведь жизнь у нас новая начинается, Эдуард Олегович! Вы, значит, одной дорогой пойдете, я другой. Вы к жене образованной возвращаетесь, а я к своим грядкам. Огород пора под зиму пахать. Жизнь, она продолжается. Что погостили у нас, спасибо огромное, что вниманием не обошли, хоть и столичная знаменитость, опять же спасибо.
   – Аля, ну зачем ты так!
   – Пора уже! Заходите в вагон!
   – Погоди…
   Листов испытывал огромное облегчение оттого, что сегодня последний день его пребывания в этом городе. Загостился он. Жена уже закидала телеграммами: «Когда приедешь?»
   Он заметил, как у соседнего вагона топчется Василий. Ближе подойти не решается, не хочет показаться навязчивым. В руках у местного живописца огромная папка. Наверное, новые рисунки.
   – Василий! – окликнул его Эдуард Листов. – Что ж ты не подойдешь попрощаться?
   Тот с сияющим лицом пошел, нет, побежал к столичной знаменитости.
   – Что это у тебя? – Он кивнул на папку. – Очередные шедевры?
   Листов сказал это без иронии, но Василий смешался.
   – Может, покажете там, в столице, кому, – замялся он. – Но ежели не возьмете, я не обижусь.
   – Давай, – улыбнулся Листов, забирая папку. – Я покажу.
   – А если сразу скажут, что плохо, так вы уж вовсе про меня забудьте. Ничего, переживем как-нибудь. Наталья-то мне место нашла. Кочегаром в котельной. И платят больше, чем сторожу. Хорошее место, я уж и согласие дал.
   – Кочегаром? Да, наверное, так будет лучше. До свидания, Василий… э-э-э… – Надо же узнать наконец его отчество! И фамилию забыл спросить. Нет, поздно, все поздно. Да и ни к чему теперь.
   Он уже хотел зайти в вагон, как Алевтина схватила за руку:
   – Глянь-ка! Пришла!
   Листов заметил в толпе провожающих Веронику. Она стояла с безучастным лицом, вроде бы здесь случайно. Откуда она узнала, что именно в этот день он уезжает? Да какая разница? Главное, что пришла! Ее Листов окликнуть не решился, смотрел издалека. Да и она не подходила. Между ними все уже сказано. Он почувствовал досаду. Скорей бы уже дали отправление!
   – Эдуард Олегович? – дернула его за полу пиджака Алевтина.
   – А? Что еще? – Кажется, стрелочник дал отмашку. Проводники засуетились.
   – Фотографию, что ли, на память какую дайте.
   Он машинально полез в бумажник и достал оттуда небольшую черно-белую фотографию. Нелли снимала на даче, она же сунула зачем-то карточку ему в бумажник. И пошутила при этом: «Любимой женщине подаришь, когда попросит. Удачно получился». И в самом деле удачно. Художник Эдуард Листов курит, сидя в гамаке, на голове у него светлая шляпа, а в глазах задумчивость и печаль.
   Листов встряхнулся: ах, Нелли, Нелли, какая же ты умная женщина! Как я по тебе соскучился! А это все… Он с недоумением посмотрел на Алевтину, потом на Веронику. Как-то это все… мелко. Мелко и пошло. Прямо затмение нашло! Нет, не затмение, а вдохновение, которое в миг все преобразило. А теперь прошло.
   Алевтина проворно выхватила из его руки фотографию:
   – Спасибочки!
   – Граждане пассажиры! До отправления поезда осталось пять минут! Просьба к провожающим покинуть вагоны! Граждане пассажиры…
   – Ну, вот и все. Аля, прощай! Василий, всего хорошего тебе и удачи!
   – И вам того же, Эдуард Олегович!
   Он с явным облегчением стал подниматься в вагон. Хорошо, целоваться не полезли! Проводница посторонилась, пропуская его, бросила кокетливый взгляд. И вдруг ему до смерти захотелось курить. Пять минут осталось. Не сидеть же в купе? Еще насидится, дорога дальняя.
   Алевтина с Василием не уходили, терпеливо ждали отправления поезда. Вероника тоже стояла на перроне. Листов курил, глядя свысока на провинциальный городишко, в котором пару мгновений был действительно счастлив.
   – Прощай, Вероника! – еле слышно сказал он.
   Окурок полетел на перрон. Проводница неторопливо принялась закрывать дверь. Он прошел в вагон и остановился у окна. Поезд тронулся, в прошлое медленно уплыли они все: Алевтина, Василий, Вероника, Андрей… Листов впервые его заметил, должно быть, он только что пришел, а теперь уводит с перрона Веронику. Помирятся, куда они денутся. Любовь прощает все.
   В купе номер пять его ждала хорошенькая блондинка. Она улыбнулась сначала настороженно, потом, рассмотрев его, с ожиданием. Спросила:
   – Что это была за станция? Как же долго мы здесь стояли! Вы, кстати, не похожи на местного жителя. Одеты по-столичному.
   – Нет, я не местный. Художник из Москвы, жил два месяца у знакомых, писал этюды. Осень в провинции изумительна. Знаете, и Пушкин в тиши и уединении творил. Вдохновение, оно любит тихие уголки и жизнь на природе.
   – Надо же! Как интересно!
   Глаза у блондинки синие-синие. Она неторопливо стала рассказывать о себе: тоже теперь москвичка, ездила проведать больную маму, муж большой начальник, сын под присмотром у свекрови, пока сама в отъезде. Так что, снова любовь? Любовь на одну картину…
   Листов улыбнулся:
   – Знаете, мне бы очень хотелось написать ваш портрет…
   Год спустя
   – Эдик, тебе письмо! Надо же, от какой-то Алевтины Кирсановой! Постой, так это же из провинции, где ты в прошлом году написал свой знаменитый портрет в розовых тонах!
   – Не представляю, о чем может писать эта Алевтина?
   – Не знаю, не знаю, тебе видней.
   – Нелли, ты что, ревнуешь?!
   – Нет, милый, не ревную. Сегодня Аля, завтра Валя, послезавтра Галя. Как всякий художник, ты быстро ими увлекаешься, но так же быстро и остываешь. Это все переменные величины, а я для тебя величина постоянная.
   – Умница ты моя!
   Он нехотя распечатал письмо.
   «Уважаемый Эдуард Олегович!
   Никогда бы я не решилась вас побеспокоить, если бы не проблемы, так сказать, материального характера. Читали мы недавно в газетах, да и по телевизору показывали, что будто бы вам дали премию большую да послали за границу, аж в самый Париж! На выставку с вашими картинами. Я в искусстве мало что смыслю, но Василий мне все разъяснил, и мы за вас очень рады, а как рад Василий, так и не описать!
   Сообщаю вам, что десятого мая сего года у вас родилась дочь Мария. По фамилии она записана как Кирсанова, а уж по отчеству, не обессудьте, Эдуардовной. Так и получается, значит: Кирсанова Мария Эдуардовна, о чем вам с удовлетворением и сообщаем. Поскольку я женщина по-прежнему незамужняя и являюсь по закону матерью-одиночкой, то государство платит мне пособие. Но одной ребенка растить все равно тяжело, потому если со своей большой премии пошлете нам немножко денег, то будем вам очень признательны.
   Василий передает вам привет, работает он кочегаром в котельной, да беда такая: стал много пить. Живопись свою забросил, поскольку весточки от вас так и не получил. Значит, как человек искусства он ничего не стоит, а посему и жизнь его можно считать на этом конченой.
   Но вы в голову не берите, ежели не сочтете возможным написать ответ, так оно и ладно. И деньги ваши не сказать, чтобы мы не обошлись без них, но все одно, если уж будут, то кстати.
   Если вам интересно узнать об одной вашей знакомой, вроде бы вы вместе в лесу гуляли, то могу добавить, что в оговоренный срок состоялась у них свадьба, все чин по чину. Свадьба была громкая, меня не приглашали, но от приятельницы своей знаю, что все там хорошо. Значит, беды никакой не приключилось, а, напротив, у них большая радость, так как знакомая ваша тоже родила. И тоже дочку. Все у них слава богу. Живут не хуже других.
   Остаемся с большим уважением к вам,
   Алевтина Кирсанова и ваша дочь
   Кирсанова Мария Эдуардовна»
   – Нелли, я тебе изменил.
   – О господи, я думала, что-то случилось! У тебя такое несчастное лицо!
   – Нелли, я изменил тебе!
   – Когда в последний раз?
   – Я не о последнем разе, то есть ты не поняла. Тогда, в провинции, изменил.
   – Женщина с портрета? Твоя первая большая удача?
   – Не о ней сейчас. У меня родился ребенок. Девочка.
   – И… что теперь?
   – Ничего, – сказал он с досадой. – Она просит денег. Ее мать. То есть не настаивает, но говорит, что было бы неплохо, если бы я помогал им материально.
   – Дети, Эдуард, это серьезно. На твоем месте я бы не стала ей отказывать. Тем более что ты с уверенностью можешь сказать о том, что это именно твоя дочь.
   – А чья же еще?
   – Ты хорошо знаешь эту женщину?
   – Это было… Впрочем, неважно. Это моя дочь!
   – Тогда пошли ей денег.
   – Хорошо. Вот сказал тебе, и мне стало легче. Хорошо, что ты у меня есть!
   …девять лет прошло
   – Эдик, какая странная посылка! Домработница только что с почты принесла. Адрес, однако, знакомый: из провинции, куда ты регулярно посылаешь деньги. То есть я по твоей просьбе отправляю туда перевод. Это в знак благодарности, что ли?
   – Посылка?
   – Ну-ка посмотрим, что здесь? Надо же! Грибы, варенье! И… рисунки, Эдик! Записка. Ну-ка, ну-ка… Можно?
   – Да, читай. О моей дочери ты все знаешь, а нового ничего не случилось. Надеюсь.
   Жена принялась читать вслух:
   «Многоуважаемый Эдуард Олегович!
   Очень благодарны мы с Марусенькой за помощь, которую вы нам постоянно оказываете! Ни в чем мы не нуждаемся, все у нас есть, и даже сверх того. Не многие так-то нынче живут. Сообщаю, уважаемый Эдуард Олегович, что дочь ваша Мария проявляет удивительные способности к рисованию. Едва только говорить научилась, как тут же попросила краски. И с тех пор изводит их в немыслимом количестве, а что касается школы, где Марусенька учится, так во всех коридорах одни ее рисунки. Посылаю вам некоторые из оных на ваше художественное рассмотрение.
   Остаюсь с огромным уважением
   Алевтина Кирсанова»
   – Эдик, сколько ей уже лет? Твоей дочери?
   – Лет десять, должно быть. Или около того.
   – Нет, ты посмотри, посмотри!
   – Да?
   – А неплохо. Очень неплохо… Неужели не видишь?
   – Возможно, что неплохо. И?..
   – Вот теперь верю, что это твоя дочь! Ты должен ей помогать!
   – Я и помогаю.
   – Ты должен, когда придет время, оказать ей протекцию. Ей надо в художественное училище, с такими-то способностями!
   – Нелли! У меня сын, два внука…
   – И ни один из них не проявляет склонностей к живописи. То есть мы пытались, но толку-то? Нет в твоем сыне и внуках божьей искры. А какая-то девчонка из провинции… Нет, в самом деле обидно! Если хочешь, я узнаю мнение Веригина.
   – Не стоит. Рано еще.
   – Ну, как хочешь. Подождем.
   …и еще девять лет прошло
   «Глубокоуважаемый Эдуард Олегович!
   Все эти годы вы не оставляли нас с Марией своей материальной помощью, за что по-прежнему вам признательна. Но отсутствие твердой отцовской руки не могло не сказаться на воспитании нашего с вами совместного ребенка. Дочь ваша Мария доставляет мне великое множество проблем. Уж минуло ей восемнадцать, а заниматься ничем не хочет. По-прежнему малюет свои картинки да бегает на танцульки. А что одни мальчики у ней в голове, так это для всего города не секрет.
   Учиться Маруся не хочет, поступала после десятого класса в веттехникум, да завалила экзамены. Неспособная Маруся к учебе, вот ведь как оно выходит. Конечно, благодаря вам в деньгах мы по-прежнему не нуждаемся, да и высылаете вы много. И то сказать: в это смутное время остается только удивляться, как успешно пошли ваши дела. По телевидению частенько говорят, как вы признаны во всяких там заграницах и сколько денег и какие дома вы имеете. И сколько всякие там иностранцы плотят за ваши картины. Это ведь с ума можно свихнуться! Я, конечно, со всем к вам уважением, а вовсе не со зла. Упаси боже! Очень мы рады за вас, глубокоуважаемый Эдуард Олегович!
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация