А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Самая коварная богиня, или Все оттенки красного" (страница 2)

   – Я провожу, – с готовностью вскакивает с места Василий.
   Уходят. Он вздыхает, то ли с облегчением, то ли с сожалением. Скоро сентябрь, а его, Эдуарда Листова, никто не торопит, в Москву возвращаться не просит. Не ждут его там. И погода не торопит, это простые труженики сейчас в полях, собирают урожай, радуясь каждому солнечному дню. Он тоже радуется, но по-своему. На солнышке греется, природой наслаждается. Ему вдруг становится стыдно. Нужны людям сейчас его картины? А вообще нужны? Время романтики безвозвратно ушло, началась битва за выживание. И то ли еще будет!
   …Рано утром он идет в лес, прихватив с собой берестяное лукошко. Грибы Алевтина готовит замечательно, к тому же обещала засолить несколько баночек про запас. Надо обязательно привезти Нелли подарок. Собрать гостей, выставить на стол эдакое лесное чудо и между делом сказать:
   – Провел пару чудесных месяцев в одной глухой деревеньке, писал этюды. И питался исключительно дарами природы. Грибочки эти сам собирал.
   И столичные жители, всю жизнь покупавшие грибы готовыми, в баночках, заохают и дружно потянутся к лакомому блюду. А на следующий день пойдет молва: Эдуард Листов два месяца провел на этюдах! Значит, вернулось к нему вдохновение? Значит, не стоит его еще сбрасывать со счетов?
   Вот вам и грибочки! Не просто прогулка, а дело.
   А утро-то прелестное! Дивное августовское утро. Воздух и впрямь кажется нежно-розовым, на вкус сладким, как карамелька, от первых лучей утреннего солнца все вокруг словно тает, отчего образуется легкая дымка. И цвет ее именно розовый! Не сиреневый, не голубой. Усмотрел-таки местный живописец Василий! Земля влажная, пахнет сытно, пряно и сплошь будто бы усыпана золотыми денежками. Это опавшая листва берез, которые к зиме готовятся рано. Эти золотые монетки так и просятся в руки, словно и впрямь могут обогатить.
   Он невольно жмурится от удовольствия: как красиво! Вот тебе и провинция!
   А вон и девица бредет с корзинкой, полной грибов. На голове белый платочек повязан, глазищи огромные, серые, щеки румяные, губы сочные. Стройная, как березка, и неприступная. Но он все же решается ее окликнуть:
   – Доброе утро, девушка! Вы не боитесь бродить по лесу одна?
   – Ой!
   – Не пугайтесь! Я не бандит.
   – Я знаю… – Она невольно краснеет, отчего становится еще милей. – Вы художник из Москвы.
   – Как? И вы уже знаете?
   – Кто ж не знает? Весь город только об этом и говорит! Вы картину приехали сюда писать, да?
   – Не знаю еще. Теперь, наверное, напишу. А вы кто?
   – Учительница литературы. Работаю в местной школе. Каникулы у меня сейчас, потому и по грибы хожу. Но скоро в школу. Завтра вот педсовет.
   – Все понятно. Каникулы. А завтра педсовет. – Он отчего-то бессмысленно улыбается. Бессмысленно, беспричинно. Ему отчего-то вдруг стало так хорошо…
   Она же смущается и начинает оправдываться:
   – А бандитов здесь нет. Да я и не хожу далеко в лес. Так, по окрайкам. Грибов и тут полно. Вот, смотрите.
   Она показывает ему свою корзинку. А ведь и впрямь хороши грибочки! Осиновые, боровики, березовики, полная корзина. Он что, искать не умеет? И где такие прячутся?
   – А я вот ничего не набрал. Глядите, – он показывается красавице лукошко, где грибов – на донышке. И то почти одни сыроежки.
   – Хотите мои?
   – Да что вы! Зачем?
   – Вы ж художник.
   – Ничего, значит, делать не умею? К жизни не приспособленный? Так, что ли?
   – Почему не умеете? Каждый делает то, что должен. Для чего он на свет родился. Главное, чтобы дело было по душе.
   – А у вас, значит, призвание детей учить?
   – А что, разве недостойное призвание? Мне нравится моя работа.
   А девица-то с характером! Гордая. Ишь, как глазищами сверкнула! Эта навязываться не будет, не Алевтина. Сейчас скажет «всего хорошего» и пойдет домой со своим лукошком, полным грибов. К урокам готовиться, планы писать, ведь скоро в школу.
   Ему отчего-то становится страшно. Так не хочется ее потерять!
   – Я вас провожу.
   – Да нет, спасибо. У нас люди глазастые. Я с вами пройдусь, а потом весь город говорить будет.
   – А вы сплетен боитесь? Или муж ревнивый?
   – Я не замужем. А сплетен да, боюсь.
   – Хоть скажите, как вас зовут?
   – Вероника Юрьевна.
   – Юрьевна. Что ж. Всего вам хорошего, Вероника Юрьевна.
   Ушла. Затерялась в березках лесная фея. Хорошая девушка. Чистая, светлая, недаром ее в березках встретил. Написать бы ее вот так, в этих березах, с корзинкой в руках, на голове белый платочек, глаза строгие, серые, похожие на речные омуты. Только подсветку розоватую надо сделать. Интересная у Василия цветовая гамма, очень интересная… Идея-то хороша, надо только ею проникнуться да как следует обыграть. Похоже, зажегся он этой провинциальной Вероникой. Как она там сказала? Учительница литературы? Сколько же в этом во всем света! Света, тепла и простоты. Чистоты истинно русской. Вот он, заветный солнечный луч! Греться надо, спешить. Неужели оно вернулось? Вдохновение?
   Теперь, значит, надо готовиться к муке. Нет, раз вернулось, жить спокойно не даст. Но это же… счастье. Теперь он понял, что только это и есть счастье. Не покой, нет. Несчастливы люди, живущие достатком и покоем.
   А теперь надо бежать… За ней, за Вероникой. За своей звездой.
   Он и в самом деле чуть не припустил. А потом начал себя корить: куда, безумный? Надо прийти официально, в школу, честь по чести. Представиться, провести классный час, или как у них это называется? Встреча с интересным человеком? Словом, надо себя зарекомендовать человеком положительным, провожающим школьную учительницу без всяких задних мыслей. Везде ведь глаза и уши.
   А потом, между делом, предложить Веронике написать ее портрет. Вот как надо.
   Он тут же спохватился: куда краски-то задевал? И почему портрет? Какой из Эдуарда Листова портретист? Отродясь такого не было, и вдруг пробило! Просто голова кругом!
   Господи, как хорошо-то! Сколько раз умолял тебя, Господи, выпрашивал: отдай то, что взял! Подарки не забирают обратно. Раз наградил, так оставь навечно. Верни мне мой талант. Ведь был он, не просто так нескладный парнишка Эдик Листов поступил в художественное училище. И вот оказалось, что подарок-то где лежал, там и лежит. Как волшебная дудочка, дожидается своего заветного часа. Значит, рано было. До пятидесяти лет дожил, а получается, что рано стал считать себя художником. Не дотерпел, вот и наказан. А вот и время пришло: труби заветную. Громче труби, рождается художник Эдуард Листов. Тот, который войдет в историю. Умер бездарный живописец, умер творец пошлости. У него еще есть несколько чудных лет, дивных лет. И Вероника…
   На следующий день
   Эдуард Листов выяснил у соседки, где находится школа, и на следующий же день к обеду отправился туда. Пожилая женщина в перепачканной известкой одежде, с тряпкой в одной руке, с ведром, полным мыльной воды, в другой, удивленно открыла рот. Столичная знаменитость посетила местную школу! Листов невольно улыбнулся, глядя на полное ведро: к удаче, к деньгам.
   – Извините, я ищу учительницу литературы Веронику Юрьевну.
   – Она на педсовете.
   «Я знаю», – чуть не проговорился он. Женщина по-прежнему стояла, открыв рот. Кажется, таких, как она, называют «технические служащие», сокращенно «технички». А по сути уборщицы.
   – А долго еще будет длиться педсовет? – спрашивает он.
   – Кто их знает! Может, сию минуту закончится, а может, еще час будут сидеть. Это как дело пойдет. Я, милый, учителям, когда они заседают, звонков не даю. Ить это мое начальство!
   – Я подожду. Не подскажете, в каком кабинете заседают?
   – Второй этаж, направо, в учительской они все.
   – Ах, в учительской! Очень хорошо.
   – А правда, что вы это… художник?
   – Правда.
   – Ну, надо же!
   Она небось думает, что он как Репин. Или Левитан. Титанище. Выставляется везде где только можно. Но что толку ей объяснять?
   Какое-то время он мнется в коридоре, подбирая нужные слова. Не хотелось бы ее спугнуть. Удивится ведь, увидев его здесь. Так и есть:
   – Вы?!!
   Серые глаза удивленно распахнуты. Выходящие из дверей учительской коллеги на них косятся и перешептываются. Он видит, как Вероника заливается краской. И тут же начинает извиняться:
   – Простите меня, бога ради! Вчера в лесу вы мне так запомнились, что я не удержался. Выяснил, где находится школа, и пришел, чтобы вас увидеть. Не сочтите за дерзость, но я хотел бы написать ваш портрет.
   – Мой портрет?! Мой?!!
   – Вы, кажется, против?
   – Нет, что вы! Но это же такая честь!
   – Для меня – да. Вы замечательная девушка. Я, конечно, понимаю, что городские сплетни…
   – Ничего, я как-нибудь переживу, если вам это действительно необходимо.
   – Необходимо! Вы даже не представляете себе, насколько необходимо! В этом теперь все, в этом жизнь моя! Вы должны понять, Вероника Юрьевна…
   – Да-да… Ой, господи! – Она хватается за пылающие щеки. – Столичная знаменитость будет писать мой портрет!
   – Я говорю сейчас глупости, но молчать не могу. Я вчера словно свет увидел. Свет и… вас.
   – Я все понимаю: вы как художник сейчас говорите. И в этом нет ничего такого… Ну, такого
   – Нет, нет! Я только портрет!
   – Когда же вы будете его писать?
   – Да хоть сегодня! Хоть сейчас!
   На них уже не просто смотрят. Замерли, как в кинотеатре, перед экраном, где мужчина и женщина объясняются друг другу в любви, рты приоткрыли. Да, он что-то разошелся. Надо бы поспокойнее. Иначе можно ее, как это сказать? Скомпрометировать.
   Он невольно улыбается. Как же все здесь серьезно! Но девушка – чудо. Возродила его к жизни.
   – Вероника, вы заняты сегодня? Мне прямо не терпится начать.
   – В общем-то, нет. Я не занята. Учебный год еще не начался. Я живу с мамой, мужа и детей пока нет… Мы вдвоем.
   – Я все понял. Можно к вам сегодня вечером зайти? Я объясню вашей маме, что не собираюсь вас компрометировать. Хотя писать бы я вас хотел в лесу, в березках. Это не страшно?
   – Нет.
   Она сказала это с легкой заминкой. Он вдруг подумал, что из-за своей прихоти вполне может жизнь девушке сломать! Да кто на ней женится после того, как она каждый день будет уходить в лес с художником и оставаться там допоздна? Это же провинция! Никто ей этого не простит, пойдут сплетни.
   «Ах, они там картину пишут! Ну, понятно. Известно, что за картина, на мягкой травке, да в такую погоду!»
   Но как же она ему нужна! Прямо кровь закипела! Ничего, обойдется. Он напишет ее портрет и уедет, а с ней все будет в порядке. Найдется и для нее муж. Вон, какая красавица!
   – Так я зайду вечером, Вероника?
   – Конечно. Мама будет рада.
   – А вы?
   Она вспыхивает до корней волос, потом смущенно говорит:
   – Я рада послужить искусству.
   Он, улыбаясь, записывает адрес. Кажется, для них с Вероникой начинается новая жизнь.
   …Она действительно живет вдвоем с мамой. У них маленький уютный домик на северной окраине, и ему приходится идти пешком через весь город. В руке у него коробка с пирогом, испеченным Алевтиной. Они тоже подготовились: в передней накрыт стол. Угощение нехитрое, все те же грибы, тушенные в сметане, должно быть, местный фирменный рецепт, на глиняном блюде аккуратно разложены пироги, на другом – румяные яблоки.
   – Чем богаты.
   – Не беспокойтесь, бога ради! Я не хочу есть. Просто решил познакомиться.
   – Садитесь, пожалуйста. Чаю хотя бы выпьете?
   – Чаю выпью.
   Вероника одета в простенький ситцевый халатик, она стесняется и нервно теребит тоненькими пальчиками поясок. Его сердце пронзает жалость. Чистенькая, очень ухоженная бедность. Надо было кофе с собой принести. Но – неудобно. Он словно видит этих людей насквозь. Гордая, непродажная бедность. Они милостыню не примут. Перед ним настоящие русские женщины, а эти умеют терпеть. Они ничего так не умеют, как терпеть.
   Он, не отрываясь, смотрит на Веронику. Кажется, ее мама что-то говорит:
   – …двадцать два года, только-только институт окончила. На работу устроилась, а то в городе с этим проблемы. Теперь и о свадьбе можно подумать.
   – Простите?
   – Жених-то уже два года как из армии пришел. Поначалу Вероника его дожидалась, теперь он ее ждет.
   – Ах, жених! И когда свадьба?
   – Да уж почти сговорились.
   – Мама!
   – А что тут такого? Дело не стыдное – замуж выйти. Поживете пока здесь, а там, глядишь, государство квартиру даст. Парень-то на заводе работает. Честный парень, хороший, с руками, с головой…
   – Мама!
   – А образование – дело наживное. На заочное поступит. И будет в скором времени, Верочка, у тебя муж-инженер.
   – Мама!
   – Да что ты все заладила, «мама» да «мама»? Я говорю, что жизнь свою устраивать надо. А вы, товарищ художник, женаты небось?
   – Да, я женат.
   – И дети есть?
   – И даже внуки.
   – Так вы, выходит, старше меня!
   – Мама!
   – Да, мне пятьдесят.
   – Пятьдесят! А я Верочку в двадцать три родила.
   – А почему вы ее Верочкой зовете?
   – Да это все ухажер мой придумал: назови, мол, Вероникой. Имя-то красивое дал, да и скрылся. Одна я Верочку растила, потому и судьбы своей для нее не хочу.
   – Мама!
   …Все-таки договорился на завтра! Родительница отпустила Веронику в лес, или, как он сказал, «на пленэр». Слово произвело впечатление. Пленэр – это не то же самое, что разврат. Звучит благородно, да и суть сего явления возвышенная. Дозволили. Аминь.
   Эдуард Листов пришел домой поздно вечером, усталый и словно пьяный. После того как он ушел от этих милых женщин, все бродил, бродил по городу. Никак не мог успокоиться, представлял себе, как завтра придет в лес, достанет кисти, краски, и первый, трепетный мазок ляжет на полотно. Чудо просто, что на него снизошло озарение! Что вновь не терпится!
   Острожный стук в окно.
   – Кто там?
   – Эдуард Олегович, вы дома?
   – Аля? Вы?
   – Где ж вы были весь вечер? Я стучала, стучала.
   Несколько минут он мучительно раздумывал: что с ней делать? Потом невольно вздыхает и решается:
   – Заходите, Аля.
   – Ой! – вздрагивает она, очутившись в комнате.
   – Что случилось?
   – У вас лицо какое-то не такое. Словно светится.
   – Да? Знаете, Аля, я счастлив сегодня. Удивительно счастлив.
   – Полюбили кого?
   – Да, полюбил. Эх, Аля, Алечка!
   От избытка чувств он схватил ее в охапку, стиснул в руках так, что она застонала и – вот они, ее губы. Сладкие, пьяные, как переспелая вишня, так и брызжут соком. И уже закружило, завертело всего. Он словно провалился в бездонную яму, мял ее тело и проваливался в нее, почти теряя сознание.
   А потом вдруг наступило просветление. Вероника – счастье, любить ее – счастье. А это совсем другое. Ну, другое.
   – Эх, Алечка, Аля!
   – Эдуард…
   Она, похоже, не насытилась. Так и льнет к нему, обжигает, словно раскаленными угольями своими поцелуями. А ему словно опять двадцать лет. Сам себе удивляется: ну и накатило!
   Это была безумная ночь. Он чувствовал, что завтра сделает что-то особенное, чего никогда еще не делал. И был уверен, что ничего плохого не совершает, никого не предает. Наоборот, тяжелый дурной сон, в котором он пребывал до вчерашнего дня, вдруг прервался внезапно, и все, что происходит, предопределено свыше, а значит, не может быть ни предательством, ни преступлением, ни воровством. Значит, так надо.
   Гению дозволено все. А он завтра докажет, что Эдуард Листов – гений!
   …На следующий день, рано утром
   Он ждал Веронику в лесу, как и было условлено. После затяжных дождей и почти осенней прохлады погода установилась удивительно теплая, ровная. Словно природа решилась на великий обман: скрыть от людей, что всего через пару месяцев ни от пышной листвы, ни от ярких цветов ничего не останется, деревья станут голыми, поля пустыми, а ветер пронзительным и холодным. Но люди охотно в обман поверили и оделись по-летнему. Осень – это еще так далеко! Надо радоваться каждому теплому дню!
   Вероника пришла все с той же корзинкой, в голубом ситцевом сарафане и… не одна.
   – Это Андрей, – представила она своего спутника Листову, слегка смущаясь. – Андрей, это художник Эдуард Олегович.
   – Очень приятно.
   Вот, значит как. Листов прищурился, разглядывая своего соперника. Так вот он какой, ее жених! Что ж, замечательный выбор, можно только похвалить ее мать, именно из таких, как этот Андрей, и получаются верные мужья и замечательные отцы. Такие уж если полюбят, то на всю жизнь, не на одну картину.
   – Андрей, вы на весь день к нам или как?
   – Как надо.
   – Я могу дать вам честное слово, что ничего плохого не сделаю с вашей Вероникой.
   Как он посмотрел! Удивленно?
   – Плохого? Да она, если что почувствует плохое, сразу же уйдет. Я за нее не боюсь. Я просто так. Мама ее попросила.
   – Что ж, сидите, если хотите. Смотрите, – с иронией сказал Листов.
   Андрей без всяких комментариев сел под березкой на расстеленный прямо на траве пиджак. Листов все понял по одному только взгляду на парня: безумно любит свою Веронику. Будет всю жизнь сторожить ее, как цепной пес. Эдуард Олегович почувствовал вдруг непонятное ему самому раздражение. А то и злость. На кого? На Андрея? На его любовь? На то, что она сильнее, чем его собственная? Да кто и в чем ее измерял, силу любви? Любовь этого парня в лучшем случае даст девушке покой и относительное материальное благополучие, любовь же художника Листова даст ей бессмертие. Она должна понимать разницу.
   Он усмехнулся: неужели это неизменная спутница любви – ревность дала о себе знать? Во всяком случае, присутствие Андрея Листову было неприятно. А тот вдруг еще и разговорился! Из вежливости, должно быть.
   – Погода бы постояла… А? Как вы думаете?
   – Что? – Листов раздраженно обернулся. Он еще здесь, этот Андрей? И со своими пустыми разговорами: о погоде, о природе, о видах на урожай. Не об искусстве же. Что парень в нем понимает?
   – Помешал, простите… У меня отпуск со вчерашнего дня.
   – Отпуск… Это замечательно… Отпуск… – пробормотал Эдуард Олегович, внезапно забыв обо всем. Даже о сидящем рядом сопернике.
   Ах, как оно сразу пошло! Аж дух захватывает! Словно волна накатила, подхватила и понесла, понесла! Он теперь высоко-высоко, смотрит на мир не откуда-то, с небес. И видит все до деталей, до мельчайших подробностей. Никто не видит и не чувствует того, что в этот миг видит и чувствует он, Эдуард Листов. Это и есть великое откровение…
   – Пять часов уже рисуете. Не устали?
   – Что? – Тут он заметил наконец жениха Вероники. Поймал его удивленный взгляд.
   – Отдохнуть, говорю, не пора?
   – Да-да, я вас утомил. Что ж, прервемся. Хотите, прервемся до завтра. Вы с Вероникой идите домой, а я дождусь заката.
   – Заката?!
   – Ничего, у меня бутерброды с собой и термос с чаем. Знаете, августовскими вечерами бывает такое небо… Дивное небо… Багровые закаты и облака, похожие на пенку с клубничного варенья. Как бы это все схватить…
   Как она посмотрела, Вероника! За этот взгляд можно полжизни отдать, право слово! Листов усмехнулся: им, простым смертным, сейчас думается только об отдыхе и сне, а ему о закатах. Вот и случилось: он завоевал любовь Вероники. Женщины, они все равно будут любить ангелов, сошедших с небес на краткий век земной жизни, гораздо сильнее, чем простых смертных. Таких, к примеру, как этот Андрей. Да помани сейчас Эдуард Листов красавицу Веронику за собой, пойдет, не задумываясь, хоть на месяц, хоть и вовсе на один день. А ему сейчас ох как необходимо, чтобы Вероника смотрела вот такими влюбленными глазами, без этого ее портрет получится безжизненным, блеклым. Беда только в том, что ее любовь нужна художнику всего на одну картину. И не факт, что будет нужна потом…
   …А ночью он с еще большей страстью целовал другую женщину и, кажется, почти любил ее, только тоже по-особому, на одну ночь, даже не на одну картину. Листов не хотел писать свою случайную любовницу, она была этого не достойна. Любовь эта не стоила ему ничего, да и ей ничего не стоила. Это другое. В нем словно живут два человека: художник Эдуард Листов и другой Листов, обычный человек, не чуждый маленьких земных радостей. И один другому ничуть не мешает, напротив, они вполне мирно сосуществуют – один радует творческим удачам, другой наслаждается плотской любовью вполне земной женщины, Алевтины.
   Эдуард Листов с интересом наблюдал перемены в себе. Откуда взялся этот второй? Иначе говоря, Творец. Не было никогда у Листова какого-то особого таланта, и вот на тебе! Свершилось! Потому что он уверен, что утром проснется для другой великой любви и заставит весь мир заговорить о себе.
   Почти месяц спустя
   Эйфория вскоре прошла, но вдохновение осталось. Словно красавица яхта, сорвавшаяся со старта стрелой, вдали от берега расправила паруса и полетела по волнам, едва их касаясь, гордая собой и беспощадная к своим соперникам. Теперь мазки Листова были уже не такие нервные, он писал не взахлеб, как в первые дни, а не спеша, смакуя каждый глоток. Пришла уверенность в себе, Эдуард Олегович был теперь твердо убежден: он себя наконец нашел. Он сделал открытие, не оценить которое невозможно.
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация