А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Война и люди" (страница 18)

   Антониха

   – Может, кто-нибудь все-таки согласится? – повторил я свою просьбу.
   Двое лодочников бросают цигарки, сосредоточенно мнут их сапогами, глядят на реку и качают головами:
   – Опасно…
   Я и сам вижу: опасно. Дон, взбудораженный половодьем, несется у меловых круч. В темноте слышно, как ревет вода, как шлепаются с подмытого берега комья земли.
   До катера верст восемь, но берегом не пройти – низина залита водою. Сутки, а то и больше надо колесить по топкой равнине до переправы. А деревенька, куда мне к утру надо попасть непременно, совсем рядом. На круче приветливо теплятся огоньки крайних домиков, только бы через реку – и я в деревеньке.
   – А скоро надо-то?
   Сидевший до этого неподвижно третий лодочник встал, зашлепал по невидимым лужам к иве, где привязаны лодки, загремел цепью.
   – Садись…
   Лодку подхватило и понесло в темноту. Я успел увидеть, как двое оставшихся на берегу тоже шагнули к иве, загремели цепями.
   – Беспокоятся: не кувыркнулись бы мы, – простуженным голосом сказал перевозчик. – Ничего. Не первый раз… Он не греб, а только правил веслом, не давая лодке кружиться в водоворотах.
   Минут десять сидел я, вцепившись руками в мокрые и холодные борта лодки. Тревожно кричали гуси в пойме, куда-то вправо уходили желанные огоньки… Наконец лодка ткнулась в берег. Перевозчик, не выпуская из рук весла, взмахнул багром и уцепился за куст.
   – Вылезай!
   Я зашуршал бумажками – расплатиться, но лодочник остановил руку.
   – Не обижай… Закурить есть?..
   Первый раз в жизни я пожалел, что не курю. Выручил подбежавший на разговор парень.
   – Плавать умеешь? – спросил лодочник, сворачивая цигарку. – А вот я не умею, даром что на реке…
   Вспыхнула спичка. Я не поверил своим глазам: слабый огонек осветил обветренное, тронутое морщинками лицо женщины. Она заметила мое смущение.
   – Знал бы – не сел?
   – Да нет, почему же…
   – Антониха-а!.. – донеслось с берега.
   – Беспокоятся мужики. Надо плыть. Ну, прощайте!
   Я пожал протянутую руку, не зная, что и сказать. А женщина-перевозчик уже прыгнула в лодку.
   – Плыву, плыву… – ответил с реки немного ворчливый голос.
   Неделю спустя знакомый лесник уговорил меня пойти на вальдшнепов. В пойменном лесу стоял острый запах прелых листьев, кое-где лежали светлые островки снега. У Сорочьей балки присели передохнуть.
   – Что за базар там у них, неспроста собрание учинили, – указал лесник в сторону высокого вяза, где беспокойно прыгали, взлетали и снова садились птицы.
   Возле вяза пахло потухшим костром. На ветках сушилась рыболовная сеть. Тут же, завернутые в мокрый прошлогодний мох, лежали большой сом и пара язей – видно, утренняя добыча рыболова. Котелок, пучок цветов сон-травы, у тропинки – очень старый, ободранный мотоцикл с коляской. В коляске – мелко наколотые дубовые пеньки и бутылка с березовым соком. У потухшего костра, прикрыв лицо обрывком брезента, кто-то спал.
   Лесник кашлянул. Спавший зашевелился. Скинул брезент и сладко зевнул:
   – А, это ты, Севастьяныч…
   – А кто же, – сказал лесник. – Я с гостем, – добавил он, пытаясь в костре разыскать уголек для цигарки. Антониха?.. Да. Это была она.
   Мне много пришлось ездить в лесах. На таежных заимках встречал женщин-охотниц. Но тут, на обжитом Дону, эта встреча меня поразила.
   Закатное солнце просвечивало Сорочью балку, и я с нескрываемым любопытством разглядывал женщину. Ей было лет шестьдесят – седые пряди выбивались из-под серой верблюжьей шали. Глаза, однако, глядели вовсе не по-старушечьи. Не прожитый годами природный ум светился в этих глазах, да, судя по всему, и на зрение старуха не жаловалась.
   – Стреляешь, Антоновна? – кивнул я в сторону ружья.
   – Швыряй картуз кверху – увидишь… Чудно небось встретить такую ведьму в лесу? – вдруг засмеялась Антониха. – Признайся, чудно? Я сказал, что рад такой встрече, что и сам в лесу вырос.
   – Я не отшельница. Жизнь на людях прошла… А лес люблю… И Дон люблю. Да что ж мы стоим? Набери сушняку, а я за рыбу примусь. У огня веселей разговор-то пойдет.
   Лесник махнул рукой и один пошел на поляну высматривать вальдшнепов. А мы с Антонихой зажгли костер да так и просидели под звездами до утра.
   Под шорохи лесной ночи перед моими глазами прошла трудная, не совсем обычная и суровая жизнь простой деревенской женщины.
   …Отец был добрым и ласковым человеком. Но была слабость: увлекся церковным пением, забросил хозяйство. Пятнадцати лет рослая и сильная Настя встала за соху – попробовать, да так и осталась на пашне.
   Умер от болезни отец, а мать после него – от горя. Перед смертью мать собрала ребятишек, позвала Настю:
   – Ты остаешься, дочка, хозяйкой. Сестрам и брату не на кого, кроме тебя, надеяться. Дюже трудно будет, тогда в приют, а пока силы есть – не пусти по миру…
   День за днем, год за годом: пашня, покос, молотьба… Зимой, чтобы добыть лишний кусок хлеба, охотилась, летом рыбачила. Мужская работа сделала Настю грубоватой, по-мужски смекалистой и выносливой.
   Незаметно, как июньская сенокосная пора, прошла молодость. Не было у Насти часу ходить в луга, где водились хороводы, и подруг не было, все с мужиками в поле: пашня, покос, молотьба, охота…
   Повырастали сестры, попросили благословения замуж. Брат тоже женился, в Москву уехал… Выполнена материнская заповедь – пора бы и о себе подумать… Да поздно! Уже не Настей, а Антонихой зовут ее на селе. Да и трудно было менять проторенное русло жизни: землю полюбила, пристрастилась к охоте.
   За доброту, честность и справедливость выбрали Антониху председателем сельского комитета бедноты. С той трудной поры укрепилось за Антонихой ласковое прозвище «мирской матери». После двадцать лет подряд выбирали эту почти неграмотную женщину народным заседателем. И нет на селе человека, который сказал бы, что Антониха хоть раз покривила душой, не заступилась за обиженного и отпустила виновного.
   Первой вступила в колхоз. И по селу пронеслось: «Антониха записалась». И уж не надо было агитировать мужиков.
   Вынесла все тяготы первых лет жизни колхоза: опять пахала, кормила, молотила, воевала с кулаками. Была лесничихой и председателем сельсовета…
   Чего только не умеют делать золотые руки этой не балованной жизнью женщины! Самый лучший в селе сад – у Антонихи. Антониха может починить замок и сшить сапоги. Во время войны, когда было разграблено и сметено село над Доном, чинила обувку, клеила односельчанам бахилы из автомобильной резины, из старых ведер делала распространенные в войну мельницы-терки. Не далее как три года назад своими руками новую хату поставила.
   В сенях этой хаты пахнет мятой и какими-то лесными травами. Приглядевшись, в темном углу можно заметить нанизанные на нитку грибы, лосиный рог, гроздья прошлогодней рябины, заячьи шкурки, растянутые на досках… Это все лесные трофеи Антонихи. Лес и речка давно уже стали для нее вторым домом.
   – Скучно в лесу одной-то?
   – О, милый, нешто одна я! Гляди-ка, сколько голосов птичьих, сколько шорохов разных!.. И на реке тоже хорошо.
   Умирать буду, скажу, чтоб на круче похоронили, чтобы лес и воду было видно. Для меня лес и речка – что песня. Так-то вот, человек хороший…
   Дома из пустого кованого сундучка Антониха достала связку пожелтевших бумаг.
   – Помоложе была – на волков ходила. Вот взгляни, карточка… А вот квитанции: семьдесят заячьих, двадцать лисьих шкурок в зиму сдавала. Первой охотницей числилась. Перед войной позвали в город испытать меткость. Машина у них там тарелки кверху швыряла. Охотники по ним и лупят. Я только одну или две пропустила. Премию пятьсот рублей дали. Теперь уж не тот глаз, и рука тяжела, – вздохнула Антониха. – Шестьдесят годов по земле отходила. Да и увечья дают знать…
   Такова, если рассказать коротко, биография Антонихи – Анастасии Антоновны Трофимовой. А вот несколько более подробных страниц из этой трудной, честно прожитой жизни.

   Год 1933-й. Темная февральская ночь. В заснеженном поле у стога – две темные фигуры. Холодно и неуютно. Люди то прячутся от ледяного ветра, то вдруг начнут быстро ходить, поколачивая валенками. Двое караулят картошку, спрятанную с осени в ямах. Нельзя не караулить – голод, воруют, кулаки не дают молодому колхозу встать на ноги. На прошлой неделе выгребли одну яму. Картошку, правда, не увезли, а бросили на морозе, чтобы на семена не годилась.
   Долго тянется холодная ночь. Хочется людям положить ружья, глубже забраться в стог. Глаза слипаются от усталости, но нельзя спать: сами вызвались сторожить.
   Фыркнула лошадь.
   – Кто там?
   Трое в полушубках копают землю… Выстрел вверх. Еще выстрел. Испуганная сова слетела с соломы. А у стога схватка. Нет, не пятеро дерутся. Один струсил, побежал, утопая по пояс в снегу. Убежал тот, кто сам вызвался караулить. Убежал, оставив товарища… А двое в полушубках швырнули в снег ружье, схватили с саней лом…
   – Ну что, кажется, кончено? – хрипло сказал один.
   Бандиты ошиблись, посчитав, что прикончили сторожа. Человек очнулся и, оставляя кровавый след, пополз к деревне. Навстречу уже бежали колхозники.
   – Скорее в погоню… Я стреляла в сани, дробь укажет… Антониха потеряла сознание. Бандитов поймали, а у Антонихи памятью об этой февральской ночи остались рубцы на голове и сломанные ребра.
   – Живуча! – глянув на нее, со злостью сказал на суде один из бандитов.

   …Год 1942-й. Вал огня катился через Дон. От села остались на белой горе одни трубы. Кто не успел переправиться на левый берег, спрятался в погребах. Сидели не вылезая, потому что небо смешалось со степью; казалось, что сама земля горела над Доном. Потом притихло, и на бугре замелькали зеленые куртки немецких солдат.
   Ночью в крышку погреба на крайней улице у реки кто-то осторожно постучал. С фонариком в яму спрыгнул забинтованный, перепачканный гарью молодой лейтенант.
   – Мне Антониху… Нас шестьдесят человек. Прикрывали своих. Теперь через Дон надо. Сказали – только вы можете переправить… Луч немецкого прожектора бьет по верхушкам камышей, скользит по темной, тревожной воде, а под крутым берегом для него – мертвая зона. Тут, тесно сбившись в кучку, сидят шестьдесят израненных и усталых бойцов. Ждут переправы. Все лодки разбиты в щепы. Только у Антонихи в камышах уцелела.
   – Сначала боеприпасы и мотоцикл. Перевозить буду сам, – скомандовал лейтенант. На середине реки прожектор осветил лодку. Гребцы растерялись. Лодка почерпнула бортами и опрокинулась. Солдат с лейтенантом плывут назад, но уже без мотоцикла и боеприпасов…
   – Перевозить будет Анастасия Антоновна, – сказал лейтенант, выжимая воду из гимнастерки. – Первыми пусть садятся раненые.
   До рассвета длилась трудная переправа.

   …Год 1944-й. Война уже шла далеко. Однажды в село завернула машина. Запыленный, увешанный орденами майор разыскивал «Антониху лодочницу». Антонихи дома не было, а майор, видно, очень спешил. Оставил у соседей мешок с мукой, сахар, полпуда масла, солдатские консервы, сверток парашютного шелка и короткую записку: «Антонихе с благодарностью от знакомого лейтенанта. Жалко, что не застал. Но увидимся непременно».
   Может, не суждено было увидеть майору конец войны. А может, жив-здоров и не забыл еще переправу на Дону июньской ночью 1942 года.

   …Год 1946-й. В бредень возле берега попала какая-то занятная вещица – не то замок от орудия, не то прибор какой.
   – А что, если мотоцикл разыскать? – Антониха хорошо помнила место, где опрокинулась лодка.
   Снарядила бредень. На нижний край кирпичей навязала… На третьей проводке бредень зацепился за что-то. Опустила Антониха в этом месте камень и по веревке – в воду. Так и есть – мотоцикл!
   В МТС добыла тросик, на берегу вороток сделала. Целый день потихоньку, чтобы не повредить, раскачивала наполовину затянутую песком машину. Вытащила! В коляске почти как новые лежали патроны и диски от автоматов. Все село сбежалось глядеть…
   Два месяца не видели Антониху на реке. Развинчивала, протирала, собирала и снова развинчивала машину, четыре года пролежавшую под водой. Каким чудом изучила ее Антониха, трудно сказать. Только в конце лета, пугая кур и приводя в восторг ребятишек, промчалась она по поселку на луг и целый день колесила там, изучая повадки «железной лошади», как сама она в шутку стала звать мотоцикл.
   Сейчас в селе много и мотоциклов, и велосипедов, и даже у кого-то автомобили есть.
   У Антонихи громоздкая, старого образца военная машина выполняет самую прозаическую работу. Вязанки сена, дрова, грибы, лесные груши и рыбу доставляет она на мотоцикле домой. Фантастическую картину представляет эта машина. Отовсюду торчат проволоки, накладки, приварки. К мотору приращена большая деталь от трактора. Но ездит мотоцикл! Иногда только ребятишкам приходится помогать старухе толкать его на гору.
   – Много хлопот с этой «лошадью», – смеется Антониха, – а бросать жалко – люблю быструю езду. Да и ноги уже не те. До леса долго идти, а на этом звере – в два счета…
   При отъезде из села я попросил Антониху подвезти к пристани.
   Честное слово, я не встречал более уверенного водителя! Но почти у самой пристани старенькая машина вдруг зачихала, что-то случилось в ее перебинтованном проволокой организме.
   – Ничего, сейчас поправлю, – сказала Антониха. – Вам, однако, пешком советую – могу задержаться.
   Я сделал снимок на память, и мы попрощались.
   С палубы парохода я долго глядел на прибрежную улицу: не покажется ли Антониха? Наконец, когда пароход уже сделал у пристани разворот, на дорогу вырулил мотоцикл. Антониха по берегу обогнала пароход и остановилась на пригорке.
   Я снял шапку: до свидания, Антониха!

   1959 г.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация