А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Секретные протоколы, или Кто подделал пакт Молотова – Риббентропа" (страница 41)


   Бывший министр иностранных дел СССР Андрей Громыко, как стали утверждать фальсификаторы после его смерти, знал о «секретных протоколах» еще с 50-х годов, и один из немногих якобы имел копию с оригиналов. В 1992 г. вместе с «оригиналами» «секретных протоколов» якобы была найдена «Справка о советско-германских секретных соглашениях, заключенных в период 1939–1941 годов» (см. «Новая и новейшая история» № 1, 1993 г.), доказывающая, что Горбачев знакомился с «секретными протоколами» Молотова – Риббентропа. Справка, подписанная Заведующим VI сектором Общего отдела ЦК КПСС Л. Мошковым, разумеется, фальшивая. Там есть такие слова: «Копии секретных советско-германских соглашений, подписанных в 1939–1941 гг., посылались в МИД дважды: 1–8 июля 1975 года – на имя зам. министра И. Н. Земскова для ознакомления А. А. Громыко (копии были возвращены и уничтожены 4 марта 1977 года); – 21 ноября 1979 года – в адрес И.Н. Земскова «лично» (копии возвращены и уничтожены 1 февраля 1980 года). Никому другому эти документы для ознакомления не посылались…».
   Но здесь мы видим, что Громыко, стараясь убедить коллег по Политбюро в их существовании, почему-то об этом умалчивает, а ссылается на какие-то косвенные, малоубедительные и непроверяемые данные. Что мешало ему заявить, что он видел эти протоколы лично? Бояться ему, председателю Верховного Совета СССР, уж точно было нечего.
   Молотов умер ровно за полгода до этого заседания Политбюро и тут же начались разговоры, что он, дескать, не отрицал наличия «секретных протоколов». «Историки», пишущие о «секретных протоколах», старательно не замечают столь ценных свидетельств Медведева и не пытаются дать им объяснения.

   Иное мнение высказал Чебриков: публиковать копии нельзя даже с формальной точки зрения. Это было бы нарушением общепринятой юридической практики. Что касается существа дела, то признание и публикация протоколов дадут больше минусов, чем плюсов. В Польше это активизирует антисоветские настроения. Возрастут претензии по пересмотру границ, осложнятся отношения с Румынией. Усилятся требования об отделении Прибалтики. Одним словом, публикация по меньшей мере преждевременна.
   При таком разбросе мнений девять десятых в решении этого вопроса зависело от Горбачева. Но он подтвердил свою прежнюю точку зрения: по копиям, как бы достоверно они ни выглядели, юридическое признание документа неправомерно. Надо продолжать поиски документальных подтверждений, тем более что опубликованные копии порождают ряд сомнений. Как Молотов мог подписать документ латинскими буквами? И вообще слишком велика ответственность, которую мы возьмем на себя, совершив насилие над юридическими процедурами и нормами.

   Председатель КГБ Чебриков высказал очень разумную точку зрения – точно так оно в дальнейшем и произошло. Неудивительно, что в 1989 г., когда спецоперация «Секретные протоколы» вступила в горячую фазу, Виктор Михайлович был отправлен в отставку.
   Горбачев занял типично страусиную позицию, уходя от обсуждения неприятного вопроса, который навязчиво поднимали представители пятой колонны. Напомню, что заседание Политбюро проходило 5 мая 1988 г. Менее чем через месяц имело место скандальное выступление Маврика Вульфсона в Риге на пленуме творческих союзов, где он впервые в СССР публично поднял вопрос о «секретных протоколах» и «оккупации» Прибалтики. Речь эта получила большой международный резонанс, солидарность с Вульфсоном выразили даже американские конгрессмены. Время для этого хода было выбрано как нельзя более удачно – за месяц до запланированной поездки Горбачева в Польшу.
   Не исключаю, что выступление Вульфсона было санкционировано представителями «пятой колонны» в высшем руководстве страны, хотя прямых доказательств этому нет. Однако по косвенным признакам можно предположить, что у Вульфсона была серьезная «крыша». Несмотря на то, что некоторые латвийские руководители были возмущены его выходкой и даже предлагали судить за клеветнические и оскорбительные выступления (статья УК, карающая за антисоветскую пропаганду, не была отменена), он вышел сухим из воды – даже выговора по партийной линии не получил. Это более чем удивительно.
   Всё очень логично: поскольку польский фактор оказался недейственным – дважды вопрос поднимался в Политбюро, и оба раза дожать Горбачёва не удалось. Поэтому, как пишет Медведев, «в дальнейшем острота дискуссий вокруг проблемы протоколов 1939 года переместилась с польского на прибалтийский угол». Надо полагать, переместилась она не сама собой, а была перемещена, и первым тактическим ходом в этом направлении было выступление Вульфсона.
   Что же происходило в Политбюро потом? Владимир Абаринов в книге «Катынский лабиринт» пишет:

   «Когда был избран Первый съезд народных депутатов, по настоянию депутатов-прибалтов в апреле-мае 1989 г. была создана комиссия по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении 1939 г. Ее возглавили А. Н. Яковлев и В. М. Фалин как один из трех его заместителей (наряду с Э. Липпмаа и Ю. Н. Афанасьевым), а также в качестве секретаря В. А. Александров. К этому моменту дискуссия приобрела острый внутриполитический характер, и обе комиссии – партийная и государственная (народных депутатов, которая также собиралась в здании ЦК КПСС на Старой площади) – ориентировались на приближавшуюся годовщину начала Второй мировой войны»[101].

   Выходит, что параллельно с депутатской работала и некая партийная комиссия, о деятельности которой мне не удалось найти вообще никаких материалов. Но именно эта партийная комиссия, носящая неофициальный характер, судя по всему, была главной. Там принимались решения, там фабриковались необходимые документы, а психически неуравновешенные, но зато подконтрольные народные депутаты из яковлевской комиссии использовались лишь для того, чтобы легализовать решения и документы.
   Не случайно, проект Постановления депутатской комиссии обсуждался 31 июля на Политбюро и не был одобрен. Почему вопрос обсуждался партийным руководством? Вот какие любопытные сведения сообщает Абаринов в своей книге: «Когда комиссия народных депутатов выработала проект заявления Съезда „От комиссии Съезда народных депутатов о политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении 1939 года“ и проект сообщения для печати „В комиссии съезда народных депутатов“, они были, по старой традиции, направлены вместе с сопроводительной запиской от 22 июля 1989 г., подписанной А. Н. Яковлевым и завизированной В. М. Фалиным (и сразу засекреченной общим отделом ЦК КПСС), членам Политбюро, кандидатам в члены Политбюро и секретарям ЦК».
   Быстро однако комиссия отработала – менее чем за месяц изучила горы документов и выработала проект постановления. Видите нестыковочку? Бла-бла-бла про «старые традиции» здесь только для отвода глаз. Важная информация – это то, что поступившие в Политбюро документы были засекречены общим отделом ЦК. Дело в том, что общий отдел в принципе не мог присвоить гриф секретности документам, которые исходили от народных депутатов СССР (депутатской комиссии). Это действие абсолютно абсурдно, потому что заставить депутатов держать содержание документа в тайне невозможно, они Политбюро не подчинялись. Гораздо логичнее предположить, что проект постановления и заявления для печати был разработан теневой партийной комиссией, которая по странному совпадению заседала там же, где и депутатская – на Старой площади. А до тех пор, пока документы не будут одобрены Политбюро, они и были засекречены, дабы не произошло нежелательной утечки. Косвенно это подтверждается тем, что помимо этого фигурировали еще некие-то радикальные проекты постановления Афанасьева и проект эстонских депутатов от 9 июля – вот эти документы действительно могли исходить от членов комиссии.
   Абаринов пишет в своей книге со ссылкой на мемуары первого заместителя заведующего отделом ЦК КПСС по связям с социалистическими странами Александра Капто «На изломе века»: «Однако подготовленный вариант заявления вызвал подлинную идеологическую баталию и на Политбюро 31 июля одобрен не был. Дальнейшее продвижение работы над документом было трудным. Члены комиссии старались ускорить ее работу, оказывали давление на председателя со своей стороны, чтобы добиться опубликования хотя бы промежуточного варианта. Яковлев не получил на это согласия Горбачева. Даже выступление на съезде стало возможным только под угрозой отказа от поста председателя комиссии. Наконец Ю. Афанасьев и группа членов комиссии выступили против ее председателя и предали огласке предварительный текст заключения»[102].
   Теперь ясно, для чего нужна была депутатская комиссия? Поскольку Горбачева в очередной, кажется, уже пятый раз, не удалось уломать на признание «секретных протоколов», информацию просто слили через придурковатых съездовских демократов. Так оказывалось давление на Горбачева (мол, согласись с нашими условиями, иначе спустим с цепи безбашенных радикалов) и продолжалась обработка общественного мнения.
   То, что членов депутатской комиссии истинные режиссеры спектакля с «секретными протоколами» воспринимали, как ничего не решающих марионеток, прекрасно показывает документ, представленный на фото 8 и 9. Я специально не стал его комментировать в главе «Постановление», давая возможность внимательному читателю самостоятельно заметить в нем очевиднейшие нелепости. Репродуцированный в книге «Катынский синдром в советско-польских и российско-польских отношениях»[103], он озаглавлен как «Рабочий экземпляр постановления II Съезда народных депутатов СССР…», но подписан всеми членами комиссии. Между тем рабочие экземпляры обычно пишутся от руки и подписываются только секретарем и председателем комиссии. Нет нужды подписывать всем участникам комиссии каждый рабочий вариант, которых могут быть десятки. Какой смысл вообще подписывать черновики проекта?
   Но допустим, что какой-то смысл в этом имелся. В этом случае надо было выработать проект, согласовать его со всеми, внести исправления, отпечатать начисто и после этого дать на подпись членам комиссии. Дело в том, что ни одно должностное лицо никогда не будет подписывать документ, содержащий массу исправлений от руки. Если же по каким-то причинам незначительные исправления вносятся в момент подписания, то всякое исправление также заверяется подписью. Почему так принято? Да потому, что если в подписанном документе присутствуют исправления от руки, то изменять документ можно будет уже после того, как он подписан. Например, стороны заключили договор о продаже нефти по одной цене, а потом продавец от руки вписал более высокую цену и на этом основании потребовал увеличить оплату – разве можно такое представить? Поэтому НИКТО НИКОГДА не подписывает документы с исправлениями! Попробуй потом разберись, правился он до подписания или после. Неужели трудно было напечатать каких-то три странички начисто, прежде чем дать на подпись двум дюжинам народных депутатов? Опытная машинистка справилась бы с этой работой минут за 15.
   Исправления на подписанном документе свидетельствуют о том, что эти многочисленные правки вносились уже после того, как проект подписали депутаты – это же совершенно очевидно! Но кто мог редактировать уже подписанный депутатами проект? Это, вероятно, делали члены теневой партийной комиссии, которая и играла главную роль в этом деле. Еще один аргумент в пользу моей гипотезы заключается в том, что подписанный проект не датирован. Железное правило делопроизводства гласит, что датируется любой исходящий документ. А если документ не датирован (что, кстати, является традицией, когда дело касается «секретных протоколов»), то сделано это может быть лишь с одним умыслом – вписать необходимую дату задним числом тогда, когда это будет нужно. Но поскольку рассматриваемый вариант не был окончательно утвержден, то его за ненадобностью и не датировали. Он был формально отправлен в мусорную корзину, а фактически оказался в личном (!) архиве Александрова – секретаря депутатской комиссии, который официально не входил в ее состав. Элементарно, Ватсон! – так говаривал в подобных случаях Шерлок Холмс.
   Кстати, свой доклад Яковлев не согласовывал с членами депутатской комиссии, а получил добро на свое выступление на Съезде лично от Горбачева. Процитируем уже известного нам активиста-яковлевца Льва Безыменского:

   «8 августе 1989 года в работе комиссии наступил кризис. Радикальная группа, лидером которой стал Ю. И. Афанасьев, требовала, чтобы к 23 августа был опубликован хотя бы промежуточный результат. Однако председатель комиссии А. И. Яковлев не получил согласия на это от М. С. Горбачева. Открытыми противниками А. Н. Яковлева были Е. К. Лигачев, В. А. Крючков, М. С. Соломенцев. Как свидетельствовал А. Н. Яковлев, практически он не получил поддержки у членов ПБ, за исключением Э. А. Шеварднадзе. Только угроза отставки А. Н. Яковлева с поста председателя комиссии заставила М. С. Горбачева согласиться на выступление А. И. Яковлева на съезде.
   После этого группа членов комиссии передала предварительный текст проекта выступления А. Н. Яковлева прессе (в нем признавались протоколы) и выступила на пресс-конференции с обвинениями в адрес своего председателя. Возникла реальная угроза развала комиссии. Но победила тактика А. Н. Яковлева, который стал выше личных обид и не дал комиссии распасться. Появилось такое решение: А. Н. Яковлев будет выступать с «личным докладом», следовательно, согласовывать в комиссии (а также вне ее, т. е. в Политбюро) доклад не надо, подготовить надо лишь проект резолюции, предлагаемой съезду, и краткую объяснительную запись. Эти документы были готовы 4 ноября; доклад был сделан 23 декабря на II Съезде народных депутатов СССР»[104].

   Опять мы видим, что обсуждение происходит именно в Политбюро, и там же принимаются все решения. А то, что Абаринов пишет о закулисье Съезда, вообще шокирует своей откровенностью:

   Проект встретил резкое противодействие консервативного большинства и при первом голосовании не прошел. Рассмотрение проблемы секретных протоколов было полностью отвергнуто.
   Комиссия после заседания собралась в зале. Яковлев, лукаво усмехаясь, поручил Александрову подготовить на следующий день аргументацию с учетом того, что копия существует. К восьми часам утра текст лежал на столе. Яковлев его подправил и произнес в виде краткой речи, сообщив, к изумлению членов комиссии, о наличии копии. В подтверждении ее подлинности сыграл свою роль владелец коллекции подписей В.М. Молотова, сделанных как кириллицей, так и латиницей на различных документах, – Э. Липпмаа. Возражение против подлинности документов, где подпись Молотова проставлена латиницей было снято. Важнейшим аргументом было представление акта от апреля 1946 г. о передаче и приемке документов Особого архива МИД СССР, который был подписан сотрудниками секретариата Молотова Д.В. Смирновым и Б.Ф. Подцеробом. В перечне указывались не только копии, но и подлинники секретных протоколов на русском и немецком языках к советско-германским договорам 1939 г. и другие связанные с ними материалы[105].

   Выходит, что члены депутатской комиссии даже не подозревали о наличии заверенной копии «секретного протокола», которая, по словам автора, лежала в папке Александрова. Сами члены комиссии не участвовали в выработке «своих» документов – это делал все тот же приставленный Яковлевым секретарь Александров. Соответственно, позднейшие байки Яковлева о ночных бдениях и напряженной работе после первого доклада на Съезде – ложь. Стоит дополнить Абаринова, что изумление у членов комиссии вызвало не только наличие копии, но и «акт от апреля 1946 г.» Смирнова – Подцероба, о котором они тоже ничего не знали.
   Хорошо, что Абаринов – тупица, иначе он, доказывая существование «секретных протоколов», не стал бы разоблачать свою же версию. Ну как, скажите на милость, можно доказать «подлинность копии», да еще и с помощью коллекции молотовских автографов латиницей, принадлежащей Липпмаа. Только идиот может поверить, будто Молотов расписался латиницей не только на оригинале, но и на копии.
   В примечании к опубликованному «рабочему проекту постановления» из личного архива Александрова в книге «Катынский синдром…» говорится:

   «Были усилены некоторые формулировки <…>
   С предъявлением копии секретного протокола о разделе «сфер интересов» были сняты указание на то, что якобы подлинники, «по всем имеющимся данным, были сознательно уничтожены», а также ссылки на фотокопии из МИДа Германии и наличие отсылок к документам»[106].

   Но ведь буквально на предыдущей странице указано, что Яковлев предъявил депутатам сохранившуюся в МИД СССР копию «секретного протокола» от 23 августа 1939 г. после первого доклада сделанного 23 декабря 1989 г. Выходит, что репродуцированный в книге «рабочий проект постановления» правился уже после первого яковлевского выступления!
   Спрашивается, чем вообще занимались члены комиссии Яковлева, если они не были знакомы даже с ключевыми документами? Узнать об этом нет ни малейшей возможности. Ни один из 26 участников комиссии, включая Яковлева, за прошедшие годы не проронил об этой работе ни слова. Все мемуаристы, словно сговорившись, употребляют лишь общие слова – «началась напряженная, кропотливая работа», «была проведена большая работа», «в процессе работы были рассмотрены тысячи документов» и так далее.
   Даже такой плодовитый писатель, как Маврик Вульфсон, настрочивший несколько книг о «секретных протоколах», собственно процессу работы комиссии Яковлева не уделил даже абзаца. Сам Яковлев в своих мемуарах ограничился несколькими предложениями. Молчит о своих заслугах не вылезающий из эфира либеральных СМИ ветеран перестройки Афанасьев, молчат писатели Чингиз Айтматов, Василий Быков, Ион Друцэ, Юстинас Марцинкявичюс, молчит звезда перестроечной журналистики Виталий Коротич, молчит известный политолог Георгий Арбатов. Молчат даже прибалты – Ландсбергис, Кезберс, Липпмаа и другие, которые, казалось бы, должны были всем раструбить подробности о том, как ковалась свобода Балтии. Все они были членами депутатской комиссии, все они в буквальном смысле слова делали историю, прикоснулись к разгадке одной из величайших тайн истории XX века – и никто не хочет поведать о своей исторической миссии миру. Разве такое можно себе представить?
   Да, возможно! Потому что депутатская комиссия НИКАКОЙ работы по изучению вопроса о «секретных протоколах» не вела. Возможно, суетливый Афанасьев, действительно настрочил пару заявлений и проект постановления по собственной инициативе. Не сомневаюсь, что прибалтийские сепаратисты тоже попытались что-то продекларировать. Но ни один из депутатов не работал ни с какими документами. Все они были марионетками, послушно подписывавшими составленные Александровым бумажки. Сознаться в том, что их попользовали в качестве известного резинового одноразового изделия, бывшие нардепы не могут, потому и молчат о своей работе по уничтожению СССР. Если я не прав, покажите мне подробные воспоминания хоть одного из членов яковлевской комиссии, полный список которых приведён в главе «Комиссия». Я же за два года поисков их нигде не обнаружил.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 [41] 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация