А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Праотец Мосох" (страница 29)

   Посмотрим на факты.
   Общую численность финно-угров планеты оценивают в 25 миллионов человек. Из них венгров около 14 миллионов, финнов 5 миллионов, эстонцев около 1 миллиона. Численность же, к примеру, одних только великороссов на момент 1989 года в СССР составляла 145 млн. человек, малороссов – 44 млн., белорусов – 10 млн. Почему количество венгров так велико? Венгры это угорские мигранты перекочевавшие в область своего нынешнего бытования в конце IX века и распространившие свой язык вместе со своим политическим влиянием на местное население, состоявшее из славян и осколков готов, гуннов, аваров, кельтов и др. Расовый тип современных венгров и их ближайших лингвистических родственников хантов и манси совершенно различен.
   Из 25 млн. финно-угров планеты в сегодняшней России живет всего только около 3 млн., однако, и это обстоятельство весьма немаловажно, эти 3 млн. человек представлены довольно значительным количеством этносов, а именно 16 народами, пять из которых имеют свои национально-государственные, а два – национально-территориальные образования. Остальные разбросаны по всей территории страны. По данным переписи 1989 г., в СССР насчитывалось 3 млн. 184 тыс. представителей финно-угорских народов. Из них численность мордвы составляла 1 млн. 73 тыс. человек, удмуртов – 715 тыс., марийцев – 644 тыс., коми – 336 тыс., коми-пермяков – 147 тыс., карел – 125 тыс., хантов – 22 тыс., вепсов – 12 тыс., манси – 8 тыс., ижорцев – 0,5 тыс. Кроме того, здесь проживало в 1989 году 46 тыс. эстонцев, 47 тыс. финнов, 2 тыс. саамов, 6 тыс. венгров, других представителей малочисленных финно-угорских народов и этнических групп, таких, как сету, ливы, водь и др[607].
   Итого, 200 млн. восточных славян и около 4 млн. финноугров, если рассматривать территорию бывшего СССР, а она, в принципе, и совпадает с территорией Российской цивилизации. Если же брать территорию Российской империи, то 9 млн. финно-угров, поскольку Финляндия одно время входила в ее состав. Здесь есть, что сравнить. При этом следует отметить, что восточнославянская этническая среда вовсе не является агрессивной и не стремится ассимилировать малые народы. Если бы дело обстояло иначе, то финно-угры оказались бы ассимилированы еще в средневековые времена и к настоящему времени от них не осталось бы и следа, впрочем, как и темы для пересудов о происхождении великороссов.
   Так же как нельзя выделить некоторые специфические финно-угорские антропологические черты, присущие всем финно-угорским народам, так же нельзя утверждать и об общей типологии финно-угорских языков. Так, к примеру, пермские, обско-угорские, мордовские и марийские языки являются агглютинативными языками, а в прибалтийско-финских, самодийских языках, и в особенности в саамском, имеются заметные элементы флексии. Здесь следует пояснить, что агглютинативный (приклеивание морфем) грамматический строй свойственен так же тюркским языкам, а вот флективный[608] – индоевропейским.
   Приведем еще несколько примеров. Количество согласных фонем в литературных пермских языках доходит до 26, тогда как в финском языке их всего 13. Языки уральской семьи отличаются разнообразием в системах ударений, в прибалтийско-финских оно падает на первый слог, в ненецком и коми-пермяцком языке ударение разноместное, в удмуртском языке оно, как правило, падает на последний слог слова.
   Различия в грамматике финноугорских языков разительны. В венгерском языке насчитывается более 20 падежей, тогда как в средне-обском диалекте хантыйского языка всего 3 падежа. Но особенно разительны различия уральских языков в области синтаксиса. Синтаксис прибалтийско-финских, саамского и мордовских языков напоминает синтаксис индоевропейских языков, тогда как синтаксис самодийских, обскоугорских может быть назван синтаксисом тюркского типа.
   Каков же будет вывод? По словам видного финноугроведа Б.А. Серебренникова: «На протяжении своей длительной истории отдельные уральские языки подвергались влиянию языков других народов, которые оставили заметные следы в их лексике, а отчасти и в их грамматическом строе»[609]. Что касается влияния уральских языков на русский, то оно несравненно меньше, чем влияние на него тюркского, английского, немецкого и латинского.
   Как утверждает В.О. Востриков: «Несмотря на длительное русско-финно-угорское взаимодействие и ассимиляцию русским населением ряда финно-угорских племен… какихлибо ощутимых изменений в фонетической и грамматической системах русского языка не произошло (немногие изменения в фонетике и грамматике, которые можно действительно приписывать финно-угорскому влиянию, носят узколокальный характер…). Единственная сфера, где надежно выявляется финно-угорский субстрат – русская диалектная лексика…»[610].
   Н.С. Трубецкой указывает: «Несмотря на многовековое сожительство великоруссов с угро-финнами, в великорусском языке можно указать лишь самое малое число финских слов, да и то обычно не выходящих за пределы какого-нибудь географически ограниченного областного словаря»[611].
   За разрешением вопроса о влиянии финно-угров на этногенез великороссов следует также обратиться к данным этнографии, к примеру, к монографии крупнейшего советского этнографа чл. – корр. АН СССР Д.К. Зеленина (1878–1954 гг.) «Восточнославянская этнография», которая была издана в 1927 году в Германии, а в России же только в 1991 году. Данная работа до сих пор остается непревзойденной по широте охвата и глубине проработки материала. Д.К. Зеленин утверждает: «Еще и в наши дни довольно широко распространено мнение, что русский народ появился в результате смешения славян и финно-угорских племен. С этой точкой зрения ни в коем случае нельзя согласиться»[612].
   По словам Д.К. Зеленина: «Массовая ассимиляция финноязычных групп началась очень поздно, во всяком случае, значительно позже того времени, к которому русская народность уже сформировалась. Сами обрусевшие финны отличают себя от русских, так же как отличают их и их соседи. Народ не забыл, что он иного происхождения, и сохранил своеобразие языка и быта. Напротив, у настоящих русских мы не находим никаких заметных следов смешения с финно-уграми ни в языке, ни в традиционной культуре. Все финноязычные племена, упоминаемые в древних русских летописях, сохранились до нашего времени, и даже под своими прежними названиями… Если вспомнить, что многие финноязычные группы под влиянием ислама тюркизовались и теперь называются татарами, тептерями и башкирами и что, с другой стороны, многие из них погибли от эпидемий и в борьбе с суровой природой севера и с соседями, то нельзя не удивляться, что им все-таки удалось в столь тяжких условиях сохраниться в качестве самостоятельных народов»[613].
   Обычно российские историки, тот же В.О. Ключевский, утверждают о чуть ли не свойских отношениях туземных финнов и мигрантов-славян при колонизации последними некоторых восточноевропейских территорий. Увы, но эти отношения в древние времена не отличались какой-то особой теплотой. Во всяком случае Д.К. Зеленин рассматривает их с большой долей скепсиса.
   «Идиллически мирная колонизация русскими Северовосточной Европы, заселенной раньше финноязычными племенами, – это одна из созданных историками легенд. Стоит только вспомнить колонизацию русскими вятских земель, происходившую в более позднее время и более известную, чтобы составить себе ясное представление о том, как эта колонизация проходила. Вотяки и черемисы жили на берегах Вятки испокон веков, здесь были их города. Теперь они живут в лесистых и болотистых местностях вдали от берегов Вятки и от других больших рек»[614].
   Известный современный историк А.Л. Никитин идет дальше и называет пресловутую «колонизацию» исторической легендой и утверждает, что «в Восточной Европе, за исключением таежной зоны, племена финно-угорской группы языков появляются очень поздно. К берегам Балтики они выходят не раньше конца I тысячелетия до нашей эры, в более южных районах останавливаются на левом берегу Волги, и только по Оке да в районе Саратова и Пензы им удается несколько вклиниться в древний и монолитный массив индоевропейцев»[615].
   Однако вернемся к нашим волосовцам.
   Сейчас следует сделать предположение, что бόльшая часть волосовского населения Волго-Окского междуречья благополучно пережила фатьяновскую и абашевскую эпохи и во вполне добром здравии вступило в железный век. По отношению к волосовцам я настаиваю именно на словах фатьяновская и абашевская эпохи, подразумевая, что под сменой данных культур следует понимать развитие этноса, составившего волосовскую культуру, а не его уничтожение.
   К великому сожалению мы не имеем антропологического материала дьяковской культуры, точнее сказать, эпохи. Дело в том, что дьяковцы сжигали своих мертвых, каковой обряд является типичным для индоевропейских народов, но ни в коем случае не является типичным для финно-угорских. У славян он фиксируется даже во времена ПВЛ.
   «А Радимичи и Вятичи и Северяне единъ обычай имуть, живяху в лесехъ, якоже и всякий зверь, ядоуще все нечисто, срамословие в нихъ предъ родители и племяни не стыдятся, брацы не бывахоу в нихъ, но игрища межи селы, и схожахоуся на игрища и на вся бесовьскаа плясаниа и тоу умыкааху себе жены, с неюже кто свечався, имяхуть же и по две и по три жены. И аще кто оумряше оу нихъ, и творяахоу трызну надъ нимъ и по семъ творяху кладоу великоу и возлежать на кладу мертвеца и сожгуть и посемъ, собравше кости, и вложать в судиноу малоу и поставляхоу на столпехъ на поутехъ, еже творять Вятичи и до сего дне. Сей же обычай имоуть и Кривичи и прочий погани, не ведуще закона Божиа, но творяще сами себе законъ»[616].
   Ал-Бекри в XI веке пишет о славянах: «И у них (у славян. – К.П.) обычаи подобные обычаям Индийцев. Они граничат с востоком и далеки от запада. И они радуются и веселятся при сожигании умершего и утверждают, что их радость и их веселость (происходит) от того, что его (покойника) господь сжалился над ним (выделено мной. – К.П.). Жены же мертвого режут себе руки и лица ножами. А когда одна из них утверждала, что она его любила, то она [по его смерти] прикрепляет веревку, поднимается к ней на стуле, крепко обвязывает себе ею шею; затем вытаскивается из-под нее стул и она остается повешенной, болтаясь, пока не умрет. Затем ее сожигают и так она соединяется с мужем»[617].
   Акад. Б.А. Рыбаков утверждает следующее: «Трупосожжение у славян существовало (с кратковременными отступлениями в отдельных местах) около двух с половиной тысяч лет и было вытеснено лишь христианством в X–XII вв. н.э… Пpи тpyпосожжениях кости «собиpали в сосyд мал», в ypнy, и хоpонили или в кypгане (могиле), или пpосто в земле, постpоив над местом захоpонения столп, бдын – небольшyю деpевяннyю домовинy»[618].
   Повсеместно принятый древний финно-угорский обряд погребения это ингумация. Кроме того, финно-угорские захоронения достаточно хорошо распознаются из-за наличия рядом с ними костей жертвенных животных. Как древние финно-угры погребали своих мертвых в I тыс. нашей эры можно узнать, к примеру, из статьи А.Г. Петренко «Костные остатки животных в погребальном обряде финно-угорских могильников I тыс. н. э. в Прикамье как этнографический признак»[619] написанной по результатам раскопок Варнинского (VI–IХ вв. н. э.), II Аверинского (VI–IХ вв. н. э.), Бродовского (конец IV – начало IХ вв. н. э.), Верх-Саинского (VI – нач. IХ вв. н. э.) Неволинского (VII – нач. IХ вв. н. э.) могильников, которые все принадлежат к различным финно-угорским культурам и не содержат следов трупосожжений.
   А.Г. Петренко указывает: «Основные принципы погребально-поминальных обрядов у различных этнических групп людей сохраняются на протяжении многих столетий (выделено мной. – К.П.) и являются наиболее устойчивым этническим признаком, несмотря порой на религиозные изменения. Поэтому исследования их представляются особенно интересными для выяснения этнической принадлежности археологических памятников».
   Слова А.Г. Петренко наглядно иллюстрирует изданное в Санкт-Петербурге в 1776 году «Описание всех в Российском государстве обитающих народов», которое повествует о погребальных обычаях, к примеру, черемисов (марийцев. – К.П.), следующее: «Покойников своих кладут они во гроб в самом лучшем одеянии. Похороны бывают в тот же самый день, в который кто умер; причем как мужчины, так и женщины провожают. На кладбище роют могилы с Запада на Восток, и головою покойников кладут на Запад». Кстати говоря, обычай хоронить умерших в первый же день после смерти присутствует в описаниях погребальных обрядов многих финно-угорских племен и народов. О чувашах то же издание сообщает: «Умерших своих погребают они по Черемисскому обыкновению… В Охтябре же закалает всяк у могилы своих родственников овцу, корову, бычка, а иногда и лошадь и сваря там же, едят так, что невеликие бывают остатки, кои кладут на могилу и ставят при том небольшую мерку пива».
   Весьма сомнительно, чтобы финно-угры употребляли обряд кремации. Дело в том, что древнейшие поверия уральцев, сохраненные обскими уграми, не приветствуют сожжения мертвых сородичей. Так, М.Ф. Косарев указывал: «У обских угров, селькупов, кетов и других сибирских народностей считалось, что сожжение тела и костей животных либо человека означает уничтожение его души, окончательную смерть, исключающую возможность возрождения… В преданиях западносибирских аборигенов ритуал сожжения трупа упоминается чаще всего по отношению к врагу (выделено мной. – К.П.). По ханты-мансийским героическим сказаниям, богатырь, сжигая тело врага, все время сбивал искры на землю, чтобы вместе с ними душа убитого не смогла подняться на небо»[620].
   То, о чем я сейчас пишу, прекрасно известно историкам и археологам. Ни топонимика, ни погребальный обряд, ни антропологические данные (тем более, что они отсутствуют) не свидетельствуют в пользу принадлежности дьяковской культуры к финно-угорской общности. Посему, в последнее время активно развивается теория о совместном проживании на ее территории финнов и балтов. Так, повествуя о Кикинском городище, относящемся к позднему этапу дьяковской культуры, руководитель Загорской археологической экспедиции В.И. Вишневский утверждает, что оно «являлось центром группы племен финно-угров и балтов (выделено мной. – К.П.) и выполняло функции крепости-убежища, центра ремесел, места собраний»[621]. Затем, по мнению автора, на Радонежскую землю, в конце VII – начале VIII вв., пришли некие финно-угры впоследствии названные Нестором «мерей», после, в X–XI вв., пришли наконец-то славяне и меря в славянах «растворилась».
   Меня иногда поражает та необыкновенная легкость, с которой российские историки растворяют отдельно взятые финно-угорские народы в славянах. Представьте себе, к примеру, что в XIII веке Г. де Рубрук фиксирует в Северо-восточной Европе народ моксель (мокша) и представьте себе, что мокша и поныне здравствует во всем своем этническом и антропологическом своеобразии. Почему-то до сих пор не «растворились» в восточных славянах удмурты, марийцы, коми, карелы, ханты, вепсы, манси и др., но только меря и мурома сделали это, причем чрезвычайно своевременно.
   Вопрос состоит вот в чем. Каким образом археологам удается отличить балтов от финно-угров при совместном их проживании и сходстве погребального обряда? Тем более, что никаких черепов ни те, ни другие не оставили. Вот что собой представлял, в деталях, дьяковский погребальный обряд, на примере Ратьковского могильника. После смерти тело умершего кремировали на стороне, кости после сожжения очищали от золы и углей, измельчали и помещали в погребальную урну, которую оставляли в специальном сооружении т. н. «домике мертвых».
   В.И. Вишневский замечает, что «остатки кремации, обугленные зерна и вещи концентрируются вокруг небольших ям… В заполнениях ям собраны тысячи обугленных зерен культурных растений (пшеницы-полбы, ячменя, гороха, проса) и куски спекшихся обугленными зерен – остатки какогото блюда, вроде каша, связанного с тризной – поминальной трапезой. Судя по находкам на Ратьковском городище, обычаи приготовления поминальной трапезы из пшеницы, ячменя, гороха (канун, коливо, кутья, кисель) были характерны и для славян, и для финно-угорского населения (выделено мной. – К.П.)»[622]. Как я понимаю, перед нами этнографический феномен, а именно балто-финно-угро-славяне.
   И все-таки, каким же образом археологи идентифицируют ту же мерю, как финно-угорский народ? Может быть по специфическим женским украшениям, к примеру, по бронзовым подвескам-конькам и треугольным шумящим подвескам. Во всяком случае, именно такой этнографический признак мери выделяет Л.А. Голубева[623]. Но вообще-то шумящие подвески носили и балтийские дамы, так В.И. Вишневский отмечает: «Шумящие» бронзовые украшения играли важную роль в одежде финских и балтских женщин (выделено мной. – К.П.) – при движении бронзовые обереги издавали звон – магическое средство для изгнания «злых сил»»[624].
   Что же касается упомянутых Л.А. Голубевой подвесокконьков, как эксклюзивного атрибута финно-угорской бижутерии, то, к примеру, А. Варенов, научный сотрудник Института археологии РАН, указывает, что в XII – начале XV века на севере Руси были распространены подвески типа «полые коньки». «Коньки как бы сохраняют водную сущность: по их нижнему краю проходит рельефная волнистая линия, символизирующая воду. Во множестве их изготовляли в Новгороде, здесь найдены четверть всех известных амулетов такого рода и остатки ремесленных мастерских, в которых их производили. Находят их и на Ижорском плато (земля финно-угорского народа Водь и Ижора), и в костромском Поволжье»[625].
   Зададимся вопросом, если изготовленные в Новгороде украшения носили те же ижорцы, то можно ли отсюда считать новгородцев финно-уграми, и наоборот?
   Таким образом, есть основания полагать, что население Волго-Окского междуречья в дьяковскую эпоху являлось преимущественно индоевропейским. На это указывает, прежде всего, характерный погребальный обряд несвойственный финно-угорским народностям. Но что это было за население, как его охарактеризовать более конкретным образом, вот это вопрос вопросов…
   В Повести Временных лет под 6532 (1024) годом есть небольшая заметка о суздальских волхвах: «Того же лета восташа волсви лживие и в Суздале избивааху старую чадь бабы по дияволю научению и бесованию, глаголюще, яко си держат гобину (выделено мной. – К.П.) и жито и глад пущают. И бе мятеж велик и глад по всей земли той»[626].
   А.Л. Никитин замечает, что «в свое время А. Преображенский, а вслед за ним и М. Фасмер производили слово «гобино» от готского «габейн» – «богатство», оба соглашались, что оно восходит также к ирландскому «габим», что означает то же самое, указывая на общекельтские истоки всех трех слов. Больше того, этот термин тесно связан с кельтским словом «гобниа», означавшим ритуальное действо во время общенародного празднества, когда в магическом котле варилось столь же магическое пиво». Иначе говоря, волхвы оказываются… «кельтскими жрецами, пытавшимися восстановить язычество, принося массовые человеческие жертвы, чтобы обеспечить урожай будущего года»[627].
   Как известно, одними из первых славянских поселенцев на территории Волго-Окского междуречья считаются вятичи, сказать точнее, вентичи[628]. Финны по сию пору именуют русских venaja, т. е. венеты.
   Так вот. Сообщение ПВЛ о происхождении вятичей гласит: «Радимичи же и Вятичи же отъ Ляховъ. Беста бо два брата в Лясехъ: Радимъ, а другый Вятко. Пришедше седоста: Радимъ на Рсьжу, и прозвашяся Радимичи, а Вятко седе с родомъ своимъ по Оце, они же прозвашяся Вятичи и до сего дне» (Типографская летопись). Если довериться сообщению ПВЛ, то вятичей следует отнести к прибалтийским венедам.
   Раннесредневековые германские источники в один голос повторяют, что венеды, венды, винды, вандалы, винилы – это лишь фонетическое разночтение одного этнонима и под этим этнонимом следует понимать предков славян. Гельмольд в «Славянской хронике», к примеру, пишет: «Там, где кончается Полония, мы приходим к обширнейшей стране тех славян, которые в древности вандалами, теперь же винитами, или винулами, называются[629]»[630].
   О славянстве венедов утверждают не только ранне-, но и позднесредневековые германские источники, такие как Сигизмунд Герберштейн. «Славянский язык, ныне искаженно именуемый склавонским (Sclavonica), распространен весьма широко: на нем говорят… остатки вандалов (Vandali, Wenden), живущие кое-где на севере Германии за Эльбой. Все они причисляют себя к славянам, хотя немцы, пользуясь именем одних только вандалов, называют всех, говорящих по-славянски, одинаково вендами (Wenen), виндами (Windi) или виндскими (народами) (Windische)»[631].
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 [29] 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация